Дальнее плавание
Шрифт:
Анка же скоро перестала плакать и сказала:
— Ты хотел что-нибудь сделать в мире для меня. А что же я для тебя должна сделать?
— Ничего, — сказал Ваня. — Ты только смотри на меня. И когда меня пошлют на штурмовку, я вспомню тебя и позову два раза. Один раз — когда сяду в машину и попробую, хорошо ли стреляют мои пушки, и другой раз — когда вернусь из боя назад. Потому что, кто вылетал на штурмовки, тот знает, что страшен не бой с врагом, а страшно лишь бывает перед вылетом, когда ты думаешь, что предстоит
— Я помню, — ответила Анка. — Но теперь я не могу этого сделать даже ни одного раза. Потому что тогда я не думала вовсе ни о чем. А теперь все время думаю и думаю бог весть о чем.
Анка умолкла. Ваня тоже не сказал больше ни слова. И в тишине донеслись вдруг далекие звуки музыки. Они поднялись высоко вверх, и на одно мгновение показалось Гале, что рядом, будто в собственном сердце ее — так это было близко, — прозвучал чей-то тихий и нежный поцелуй.
Галя не знала, было ли это на самом деле, или это подсказали ей звезды, глядевшие в школьные окна.
Галя вышла бы и сейчас к Ване и к Анке в коридор и обняла бы Анку так крепко, как никогда не обнимала подругу, и сказала бы Ване самые ласковые слова, какие рождаются неизвестно откуда.
Но в коридоре вдруг раздались шаги.
— Иди, — сказала тихо Анка. — Я посижу одна…
И Ваня ушел. Анка же осталась сидеть неподвижно.
А в конце коридора показался Иван Сергеевич. Он шел очень медленно и прошел мимо Анки, сначала не заметив ее.
«Что она делает? — подумала Галя в страхе. — Почему она не бежит?»
Но Анка, вместо того чтобы бежать, вдруг позвала Ивана Сергеевича.
Он обернулся и подошел.
— Кто меня зовет? Это ты, Анка! Почему ты здесь сидишь одна? Где Галя, где Ваня и кто это ушел отсюда сейчас?
Но Анка не ответила ему на это. Она встала и сказала доверчиво:
— Иван Сергеевич, мы выросли на ваших глазах, и всегда вы были нам другом. Я волнуюсь сейчас… Но если бы я вас не увидела, я, может быть, все равно пришла бы к вам, потому что вы добрый и вы все знаете, и вы должны сказать мне наконец, что выше — любовь или дружба? Никто мне не хочет этого сказать.
Он стоял и слушал Анку спокойно, чуть покачивая головой, словно решая что-то, словно с чем-то не соглашаясь.
Сколько раз пытала его этим вопросом юность, обращая повсюду к истине свой вечно вопрошающий взор!
Но и он не ответил Анке.
Он спросил:
— А что с тобой, Анка? Почему ты волнуешься, почему ты тут одна и почему ты задаешь мне этот вопрос, на который тебе никто не ответит и который ты должна решить сама? Никто за тебя его не решит.
— Почему?
— Потому что и любовь и дружба бывают и выше, бывают и ниже друг друга. Ты можешь только спросить — что сильнее в твоем сердце. И загляни в него и посмотри.
— Ах, если так, — воскликнула с необыкновенной силой и страстью Анка, — то я никогда, — вы слышите меня, Иван Сергеевич? — никогда я не предам своей дружбы!
— Но ты говоришь так горячо, Анка, словно уже предала ее, — сказал Иван Сергеевич.
Анка удивилась его прозорливости.
И она сказала:
— Это — правда, и потому я плакала.
— А разве случилось что-нибудь, чтобы надо было тебе плакать? — спросил Иван Сергеевич.
Анка помедлила немного с ответом.
— Нет, конечно, ничего не случилось, — сказала она наконец. — Но если две девочки думают об одном и том же… Вы, конечно, понимаете меня, Иван Сергеевич?
— Ну, уж понимаю как-нибудь, — сказал с улыбкой Иван Сергеевич.
— Если вы понимаете, — повторила Анка, — если вы понимаете, то как они должны поступить?
— А как ты поступила? — осторожно спросил учитель.
Ему не хотелось прерывать эту странную исповедь, которую пришлось ему так неожиданно выслушать среди веселого школьного праздника.
И на этот раз Анка ответила не сразу. Может быть, в эту секунду признание показалось ей совсем нелегким, или она пожалела о нем, или, может быть, она снова мысленно слушала Ваню и повторяла его слова.
Но только она сказала чуть погодя:
— Он говорил мне такие слова, каких я еще никогда не слышала и каких никто в мире не говорил еще мне и, может быть, никогда не скажет — ведь кто это знает? И я подумала тогда…
Анка снова остановилась. Ей трудно стало говорить.
Иван Сергеевич немножко подождал.
— Что же ты подумала, Анка?
— Нет, — ответила она, — если бы я хоть подумала немножко… Но я не подумала даже. Я стукнула кулаком по этому подоконнику и сказала, конечно, сама про себя: «Анка, ты не любишь своей Родины, если ты не любишь его». Ну, и все… А как же иначе, — добавила она печально, — я б могла объяснить себе, что происходит со мной?
И тут Иван Сергеевич не мог удержать своего смеха и слез, запросившихся вдруг из глубины души.
— Это все ничего, — сказал он. — А почему же ты так печальна сейчас и плачешь все-таки?
— Я сама не знаю… Но если узнает другая девочка, которую я тоже люблю, потому что она мне друг, и которая потеряла отца на войне и которой так тяжело стало, что я даже боюсь за ее золотую медаль… И мы все беспокоимся за это, даже Ваня.
— Никогда не надо заранее пугаться за будущее, Анка, — сказал Иван Сергеевич. — А почему ты не думаешь о себе? Разве тебе самой не хочется получить золотую медаль?