Дальний край
Шрифт:
Петя сказал, что и он про себя не знает и тоже попал случайно.
— Да ну? А я думал, что из заправских. Я вас на лекциях видел два раза: такой спокойный, аккуратный, — ну, думаю, министр.
Они захохотали. С этого началось знакомство, скоро перешедшее в очень добрые отношения. Алеша так же ненавидел Петербург, ученье, и ему нравились почти те же люди, что и Пете. Но унылости Петиной он не понимал и не одобрял ее.
— Чего вы? — говорил он, когда Петя впадал в меланхолию и приходил мрачный. — Совершенно напрасно. Живем
— Куда же вы денетесь, если выгонят? Что–нибудь надо же делать?
— Мало ли что. Поступлю в Живопись и Ваяние, — может, я художником буду. Разве это известно?
Петя верил ему. Он не удивился бы, если–б Алеша вдруг ушел странствовать по свету, или занялся чем–нибудь удивительным.
— Ко мне Лизка скоро приедет из Москвы, это штучка… мне пять очков вперед даст.
Удивляло Петю и то, как просто говорит Алеша о любви, женщинах — о том, что для Пети было мучительным и темным. Тут же выходило так, что ничего нет стыдного и тяжелого в этом деле, напротив, — все ясно.
Между тем, время шло. Наступила осень — в аудиториях стали зажигать свет чуть не в двенадцать. Просыпаясь утром, Петя видел вместо Невы мутную полосу, шел в тумане в институт, возвращался оттуда в тумане и тьме.
В этой же тьме ездил вечерами в монотонной конке к Клавдии и Полине. Иногда заставал там Степана, но тот больше сидел с Клавдией.
— Ну, Петруня, — говорила иногда Полина, — ты учишься? Ты будешь инженером, я — актрисой; ты будешь подносить мне букеты роз.
Она ходила взад и вперед по своей небольшой комнате, глаза ее горели, и ей, правда, казалось, что недалек тот день, когда она выйдет в свет великой актрисой.
— Будешь знаменитостью, — говорила Клавдия, лукаво кося на нее глазом, — присылай мне контрамарки, или устрой на выхода.
Полина волновалась, доказывала, что Клавдия напрасно ее шпигует, — и скоро являлся горячий кофе, простые, тихие разговоры, за которыми Петя отдыхал, забывал одинокую жизнь, почти всегдашнюю тоску.
В начале ноября они с Алешей сдавали репетиции. Петя с грехом пополам прошел, Алеше предложили прийти еще. Степан же к этому времени совсем забыл неудачу и был скорее доволен, чем недоволен петербургской жизнью.
III
«Пишу вам в институт наудачу, — не знаю даже, попали ли туда. Мы еще не трогались, переедем в декабре. Заходите, буду очень рада». Следовал адрес.
Петя слегка покраснел.
— Приятное письмо? — спросил Алеша, сидевший рядом. (Петя вертел в руках конверт.)
— Да, — сказал Петя тихо. — Письмо... от одной знакомой.
— Вижу.
Через минуту он сказал:
— Хорошая?
Петя не знал, что ответить.
— Я люблю красивых, — продолжал Алеша задумчиво. — Очень люблю красивых женщин.
Профессор написал в это время формулу
— Нельзя ли потише?
Алеша слегка свистнул и зевнул.
Когда лекция кончилась, он сказал Пете:
— На днях Лизавета приезжает, — надо бы вас познакомить. Да она не надолго, вот дело-то какое. Я вам скажу тогда.
И Алеша простился, накинул легонькую шинельку и, сам круглый, легкий, зашагал по этой набережной.
Петя же думал об Ольге Александровне — не мог не думать. Все это время, занятое тяжкими и скучными делами, она была от него дальше, а теперь вдруг приблизилась, — точно осветила жизнь. Он, положим, знал ее мало. Но уже обаянье ее испытывал. Если–б спросили, любит ли ее, пожалуй, не ответил бы, но смутился б.
И теперь, зная, что через несколько дней она приедет, Петя прощал кое–что Петербургу: по этим улицам будет ходить она. Письмо пролежало в институте — вдруг она уже здесь, встретится на том перекрестке?
Эти дни Петя бродил один по городу — значит, был не в себе. Алеша заметил это и поставил ему на вид.
— Да, и вот еще что: прошу вас — сегодня ко мне, на файф–о–клок.
— Это еще что?
— Да уж приходите. Будет и Степан Николаич. У нас общие знакомые оказались.
— Почему же это файф–о–клок? Вы англичанином стали, что ли?
— А уж так я торжественно называю. И еще скажу вам — Лизавета приехала. Явилась–то третьего дня, нынче уезжает. Но вы ее увидите. Ну, ждем.
Петя обещал. Ему опять стало весело, что вот он увидит какую–то Лизавету, о которой Алеша напевал ему столько времени.
«Может, сватать меня вздумал? Он чудак». Петя про себя засмеялся, но ему не было неприятно, что его можно сватать.
Он надел свежую тужурку и отправился.
Алеша жил недалеко, тут же на Васильевском. Его найти было нетрудно, — в глубине большого двора странное здание, с огромными окнами. Здесь, в холоде, но в свету, жили художники. Алеша временно занимал студию уехавшего приятеля, ученика Академии.
Когда вошел Петя, файф–о–клок уже начался. Степан сидел на окне со стаканом чая; поодаль под огромным картоном, изображавшим Пьерро, — два студента; Алеша, без формы, в светло-голубенькой рубашке, старался подварить чай, а высокая рыжеватая девушка, остролицая, напоминавшая лисичку, вырывала у него чайник.
— Дай сюда! — кричала она и покраснела от раздражения: — ты страшно глуп, безумно!
И она стала доказывать, что нельзя подварить, надо разогреть самовар вновь. Она так была увлечена, что не заметила Петю.
— Погоди, — сказал Алеша: — знакомься, пожалуйста. Это Лизавета, сестра моя, а это Петр Ильич.
Лизавета протянула руку и сказала, как бы ища сочувствия:
— Нельзя на холодном самоваре, это идиотство!
Глаза ее блестели; нежный румянец дышал теплотой, отливал золотом чуть заметного пушка.