Дама с камелиями
Шрифт:
Я встал и ответил несколько сухо:
— Позвольте мне, Маргарита, пользоваться результатами только такого дела, которое я предпринимаю и выполняю сам.
— Что это значит?
— Это значит, что я считаю графа Г, участником вашего удачного предприятия, ни обязанностей, ни результатов которого я не принимаю.
— Вы ребенок. Я думала, что вы меня любите, вижу, что ошиблась.
И она тоже встала, открыла пианино и начала играть «Приглашение к танцу» вплоть до злополучного мажорного пассажа, на котором всегда останавливалась.
Не знаю, сделала ли она это по привычке
— Простите меня, — сказал я.
— Охотно, — ответила она, — но обратите внимание: наша связь длится только два дня, и я уже должна вас прощать. Вы плохо держите обещание быть слепо послушным.
— Не сердитесь, Маргарита, я вас слишком люблю и ревную ко всем вашим мыслям. То, что вы мне предлагали только что, меня безумно обрадовало, но тайна, которая окружает это дело, сжимает мне сердце.
— Ну будьте же хоть немного рассудительны, — возразила она, взяв мои руки в свои и посмотрев на меня с очаровательной улыбкой, против которой я не мог устоять. — Вы меня любите, не правда ли, и мы с удовольствием проведем три-четыре месяца в уединении, и это мне только приятно, это мне необходимо для поправления здоровья. Я не могу уехать из Парижа на такое долгое время, не устроив своих дел, а дела такой женщины, как я, всегда очень запутанны, ну и я нашла способ все примирить — и мои деловые отношения, и мою любовь к вам, да, к вам, не смейтесь: я имею эту глупость любить вас! А вы делаете серьезное лицо и произносите серьезные слова. Какое же вы дитя, малое, неразумное дитя! Помните только, что я вас люблю, и не беспокойтесь ни о чем. Согласны?
— Вы отлично знаете, что я на все согласен.
— В таком случае раньше чем через месяц мы будем где-нибудь в деревне гулять по берегу реки и пить молоко. Вы удивляетесь, что я так говорю, я, Маргарита Готье. Парижская жизнь только с виду дает мне столько счастья, она не захватывает меня всю, я начинаю скучать и мечтаю о более спокойной жизни, напоминающей мне мое детство. У всякого человека, каким бы он ни стал в будущем, бывает детство. О, будьте спокойны, я не буду вас уверять, что я дочь полковника в отставке и воспитывалась в монастыре. Я бедная деревенская девушка и шесть лет назад не умела написать своего имени. Вы успокоились, не правда ли? Почему я к вам первому обратилась, чтобы поделиться своим настроением? Наверное, потому, что вы меня любите для меня, а не для себя, а другие меня всегда любили для себя.
Я часто бывала в деревне, но всегда не по-настоящему. Теперь я на вас надеюсь, чтобы достигнуть этого счастья. Будьте же добрым и дайте мне его. Скажите самому себе: она не проживет до старости и мне будет стыдно когда-нибудь, что я не исполнил ее первого желания, которое так легко было исполнить.
Что можно было ответить на эти слова, особенно помня первую ночь любви и в ожидании второй?
Через час Маргарита была в моих объятиях, и если бы она попросила меня совершить преступление, я бы послушался.
В шесть часов утра я ушел и перед уходом спросил у нее:
— До вечера?
Она
Днем я получил следующее письмо:
«Дорогой мой, я немного нездорова, и врач предписал мне покой. Я лягу сегодня рано спать и не увижу вас. Но в награду жду вас завтра в полдень. Люблю вас».
Мои первые слова были: она меня обманывает!
Холодный пот выступил у меня на лбу, я уже слишком любил эту женщину, и это подозрение потрясло меня.
А меж тем с Маргаритой я всегда должен был быть готов к этому. С другими любовницами это часто у меня случалось, и я не особенно об этом беспокоился. Чем же она так покорила меня?
Тогда мне пришло в голову воспользоваться своим ключом и пойти к ней в обычное время. Так я быстро узнаю правду, и если найду у нее кого-нибудь, то выгоню…
Чтобы убить время, я направился на Елисейские поля. Я пробыл там четыре часа. Она не появлялась. Вечером я заходил во все театры, где она бывала. Ее нигде не было.
В одиннадцать я отправился на улицу д'Антэн.
В окнах Маргариты не было света. Я все-таки позвонил.
Швейцар спросил меня, куда я иду.
— К мадемуазель Готье, — ответил я.
— Она еще не вернулась.
— Я подожду ее.
— Никого нет дома.
Это препятствие я мог обойти, потому что у меня был ключ, но я побоялся скандала и ушел.
Однако я не вернулся домой, я не мог уйти оттуда и все время следил за домом Маргариты. Мне казалось, что нужно что-то узнать или, по крайней мере, подтвердить свои подозрения.
Около полуночи знакомая мне карета остановилась около девятого номера.
Вышел граф Г., отпустил экипаж и вошел в дом.
Одно мгновение мне казалось, что ему, как и мне, ответят, что Маргариты нет дома и он уйдет, но я тщетно ждал до четырех часов утра.
Я много страдал за последние три недели, но все это ничто в сравнении с тем, что я выстрадал в ту ночь.
XIV
Вернувшись домой, я плакал как ребенок. Нет такого человека, которого не обманули бы по крайней мере раз в жизни и который не знал бы, как при этом страдают.
Я говорил самому себе с лихорадочной решимостью, которая, мне казалось, не покинет меня, что нужно немедленно порвать эту связь, и с нетерпением ждал утра, когда можно будет взять билет, чтобы вернуться к отцу и сестре, в любви которых я был уверен.
Однако мне не хотелось уехать, не известив Маргариту о причине своего отъезда. Только мужчина, который не любит больше свою любовницу, не пишет ей перед разлукой.
Я сочинил в голове писем двадцать.
Я имел дело с самой обыкновенной содержанкой и слишком поэтизировал ее. Она поступила со мной как со школьником: чтобы обмануть меня, она воспользовалась самой простой уловкой, это ясно. Мое самолюбие взяло верх. Нужно было расстаться с этой женщиной и не сказать ей о своих страданиях, и вот что я ей написал самым изящным почерком, со слезами горя и возмущения на глазах: