Дама с камелиями
Шрифт:
Однако я подмечал иногда у Маргариты грустную задумчивость и даже слезы. Я спрашивал ее, откуда эта внезапная грусть, и она мне отвечала:
— Наша любовь, Арман, не похожа на обыкновенную любовь. Ты меня любишь так, как будто я никому до тебя не принадлежала, и я боюсь, что впоследствии, раскаявшись в своей любви и начав меня упрекать за мое прошлое, ты вынудишь меня вести ту же жизнь, из которой меня вывел. Ведь, испробовав новой жизни, я не перенесу теперь той, другой! Скажи мне, что ты меня никогда не покинешь.
— Клянусь
При этих словах она взглянула на меня, как бы желая прочесть в моих глазах, насколько чистосердечна клятва, потом бросилась в мои объятия и, спрятав голову на моей груди, сказала:
— Ты не знаешь, как я люблю тебя!
Однажды вечером мы сидели, облокотившись о подоконник, смотрели на луну, с трудом поднимавшуюся с облачного ложа, и прислушивались к ветерку, шумевшему в ветвях деревьев. Мы сидели обнявшись и не разговаривая. Вдруг Маргарита сказала мне:
— Вот и зима наступила, хочешь поехать куда-нибудь?
— Но куда?
— В Италию.
— Тебе скучно здесь?
— Я боюсь зимы, особенно нашего возвращения в Париж.
— Почему?
— По многим причинам.
И она продолжала, не объясняя мне своих опасений:
— Хочешь уехать? Я продам все, что у меня есть. Мы поселимся там, я стану совсем другой, никто не будет знать, кто я такая. Хочешь?
— Поедем, если тебе этого хочется, Маргарита, поедем путешествовать, — сказал я. — Но зачем продавать твои вещи, которым ты очень обрадуешься по возвращении? Я не так богат, чтобы принять такую жертву, но я достаточно богат, чтобы мы могли с комфортом путешествовать в продолжение пяти-шести месяцев.
— Нет, не стоит, — продолжала она, отходя от окна и садясь на диван в темном углу комнаты. — Зачем ехать так далеко, тратить деньги? Ты и так много на меня тратишь.
— Ты меня упрекаешь в этом, Маргарита? Это неблагородно с твоей стороны.
— Прости, мой друг, — сказала она, протянув мне руку, — грозовая погода расстраивает мне нервы, я говорю совсем не то, что хочу сказать. — И, поцеловав меня, она задумалась.
Такие сцены происходили нередко, я не знал их причины, но подмечал у Маргариты какую-то тревогу о будущем. Она не могла сомневаться в моей любви, так как с каждым днем моя любовь все возрастала, а меж тем я часто заставал ее печальной, и в объяснение своей печали она всегда выдвигала физическое недомогание.
Боясь, что ее утомляет слишком однообразная жизнь, я предлагал ей вернуться в Париж, но она всегда отклоняла это предложение и уверяла меня, что может быть счастлива только в деревне.
Прюданс появлялась редко, но вместо этого она писала письма. Я никогда не просил Маргариту показать мне их, хотя они всегда вызывали в ней большую тревогу. Я не знал, что и думать.
Однажды Маргарита была у себя в комнате. Я вошел. Она писала.
— Кому ты пишешь? — спросил я.
— Прюданс. Хочешь, я тебе
Я боялся высказать какое-нибудь недоверие и ответил Маргарите, что не хочу знать, что она пишет, хотя был уверен, что это письмо откроет мне истинную причину ее грусти.
На следующий день была прекрасная погода. Маргарита предложила мне покататься на лодке и заехать на остров Круасси, Она была очень весела все время. Мы вернулись в пять часов.
— Мадам Дювернуа приезжала, — сказала Нанина, увидев нас.
— Она уже уехала? — спросила Маргарита.
— Да, в нашей коляске. Она сказала, что барыня так приказала.
— Отлично, — сказала Маргарита весело, — пускай подают на стол.
Через два дня было получено письмо от Прюданс. В продолжение двух недель у Маргариты не было припадков необъяснимой меланхолии, за которые она все время передо мной извинялась.
Между тем коляска не возвращалась.
— Почему Прюданс не присылает тебе твоего экипажа? — спросил я однажды.
— Одна из лошадей заболела, а экипаж нужно починить. Лучше пускай это будет сделано, пока мы здесь, ведь экипаж нам не нужен, пока мы не вернемся в Париж.
Прюданс приехала через несколько дней и подтвердила слова Маргариты.
Обе женщины прогуливались вдвоем по саду, и, когда я подошел к ним, они переменили разговор.
Вечером, перед отъездом, Прюданс жаловалась на холод и попросила у Маргариты ее шаль.
Прошел целый месяц. Маргарита была весела и мила, как никогда.
Однако экипаж не возвращался, шаль тоже, все это меня интриговало. Я знал, в каком ящике Маргарита хранила письма Прюданс, воспользовался той минутой, когда она была в саду, побежал к этому ящику и пытался его открыть, но тщетно: он был заперт на ключ.
Тогда я начал рыться в тех ящиках, где лежали обыкновенно ее драгоценности. Эти ящики нетрудно было открыть, но футляры исчезли, само собой разумеется, со своим содержимым.
Страх сжал мне сердце.
Я хотел было потребовать у Маргариты объяснения этих исчезновений, но побоялся, что она не откроет мне истинной причины.
— Дорогая Маргарита, — сказал я, — пожалуйста, позволь мне поехать в Париж. У меня на квартире не знают, где я нахожусь, а там, наверное, есть письма от отца. Он, вероятно, беспокоится, и я должен ему ответить.
— Поезжай, мой друг; но возвращайся пораньше.
Я уехал.
И сейчас же направился к Прюданс.
— Послушайте, — начал я без обиняков, — скажите мне откровенно, где лошади Маргариты?
— Проданы.
— Шаль?
— Продана.
— Бриллианты?
— Заложены.
— Кто продавал и закладывал?
— Я.
— Почему вы меня не предупредили об этом?
— Потому что Маргарита мне запретила.
— А почему вы у меня не попросили денег?
— Потому что она не хотела.