Дамнат
Шрифт:
Неожиданно его обуяла такая слабость, что он едва дополз до лежанки. И провалился в забытье, бессвязно шепча:
— Кто мы?.. Кто мы?.. Всего лишь… всего…
…лишь тени на фоне монументальных стен Шарад-Джана, с его невесомыми арками, парившими на головокружительной высоте; с колоннадами, протыкавшими облака, соткавшиеся из дыма многочисленных курильниц хранящих покой предков. Мы — лишь едва различимые тени, обреченно бредущие в никуда в несмываемом с начала времен полумраке, окутавшем залы храма, освященного дыханием того, кто вечно ткет.
Долог
— Чисты ли твои помыслы? — Тень распорядителя упала на него.
— Да, кардат.
— Да не разорвется ткань! Проходи.
Все семеро собрались в круглом зале — на это указывали семь едва заметных искорок горящих фитильков в лампадках у их ног. И всё. Полная тьма. Лица неведомых всегда скрыты.
Как ничтожен он! Как смертен простой книгочей, осмелившийся дойти до неведомых! Сомнения точили естество кудха, будоражили разум, кружили голову. Во рту пересохло, руки вдруг затряслись. Но ради общего блага он должен…
— … поведать вам о зле, таящемся в диких землях. Зле столь древнем, что даже тот, кто вечно ткет, обошел его стороной. Я выведал это из древних свитков. Столь древних, о сущие, и так глубоко запрятанных, что мне и не верится. В них говорится о язве, о зле. О душах, жаждущих мщения. Оно скрыто там, где живут нечестивые. Люди.
— Говори, — услышал, а скорее ощутил кудха.
И он стал говорить.
Новая ночь. Все те же кошмары. Только клетка на этот раз оказалась открыта. Ивану снилось, что он сомневается, выйти или нет?
И он покинул клетку.
Новый день. Было пасмурно, шел мокрый снег. Деревья лишились снежного покрывала и стали выглядеть откровенно жалко. С голых ветвей падала капель. Если так продолжится, начнется ледоход и реку тогда не перейти. До чего же опостылел ему этот край! Снова на пороге вода — но на этот раз он перепрыгнул. Вовремя пригнулся, чтобы не удариться о притолоку. И голова не болит. Давно отшельник не чувствовал себя так хорошо.
Он умылся в ведре. Посмотрел на себя в отражении воды. Без бороды — вот так небрежно соскобленной — отшельник выглядел хоть и гораздо моложе, но в то же время… как-то чуждо что ли? Иван не понимал, что именно он усмотрел в собственном изображении. Но позже, вспомнив видение монаха, понял, что нынешний облик его чем-то похож на того загадочного человека, имени которого так и не узнал.
Иван понял, что очнулся от многолетнего сна. Или прозрел, неважно. Тридцать лет сна. Тридцать лет прозябания в забытом всеми богами, или же демонами, краю. Кто его привел сюда и зачем? Тот… монах? Почему монах желал ему смерти? Что с его матерью, которую звали… Марией? Он должен во что бы то ни стало найти монаха и получить ответы. Иначе он сойдет с ума. Он
Иван принял решение. Следующим, очень теплым солнечным зимним днем, когда голубой небосвод поражает своей необыкновенной гармоничной чистотой, а белизна снега до боли ослепляет, отшельник взвалил на плечо котомку, полную вяленого мяса и сушеной рыбы, сунул за пояс топор, нож и отправился в путь…
Бьющий без промаха
Отшельник в последний раз взглянул на притулившуюся к реке землянку. Тридцать лет прошли, как один день. Он не знал, как этому отнестись. И пусть. Поправив котомку, он решительно зашагал вперед.
Путь Ивана был труден. Перейдя реку по раскисшему, зыбкому льду, Иван очутился в еще более диком краю, чем родной берег. Предгорье, хаотично поросшее хвойным лесом, казалось враждебным и неприступным. Возвышавшиеся за предгорьем громады подавляли, отшельник малодушно сжался, побежал назад, но, остановившись у крутого яра, задумался. Перед его мысленным взором пробежали все те немногие фрагменты из прошлого, которые еще не выветрились из памяти. Рваные малопонятные куски, напоминавшие, что он пожил-таки и немало.
Иван вспомнил, как они с монахом шли по высыхающему на глазах краю и горячий отравленный ветер жег лицо. Вспомнил, как со стоном вытаскивал раздувшихся клещей на редких стоянках в непроходимых лесах, на перевалах. Как вместе строили жилище. Как сильно простудился и долго пылал в горячке, лежа в только-только построенной землянке. Монах тогда озабоченно смотрел на него и что-то бормотал. «Надеялся, что я умру?» — не без злорадства подумал отшельник.
После недолгих сомнений отшельник рассмеялся. Он решился. И углубился в лес.
Иван шел вдоль ущелья, продираясь через сугробы и непроходимые заросли бурьяна, преодолевая овраги и деревья, поваленные ветром и оползнями. Со скал стекали многочисленные ручейки, соединяясь в один общий бурлящий поток, вливающийся в оставленную позади безымянную реку. Со склонов доносились шорохи, рычание; в чаще блестели глаза хищников.
Когда первый день путешествия подошел к концу, Иван, обессилев, упал. Однако чувство самосохранения, обострившееся в нем за годы одиночества, не позволило отдыхать. Собрав последние силы, он отыскал подходящий для ночевки грот повыше, в скалах. Развел у входа костер, изготовил из лиственницы лук (благо бечевку прихватить не забыл), настругал стрел и, соорудив постель из веток, заснул беспокойным сном.
Проснулся ночью от пронизывающего холода. Костер погас, и ветер заносил снежные хлопья в грот. С трудом разогнувшись, Иван вышел. В небе висела яркая луна, холодно освещавшая долину. На дне ущелья, там, где вчера Иван топором прокладывал себе путь, он увидел каких-то людей, вооруженных мечами, в черных плащах, в латах и шлемах. Они молча, не спеша, брели, словно выискивая кого-то. Иван счел нужным схорониться в гроте. До рассвета оставалось около двух часов, и он решил не разводить костер. Однако мороз крепчал и к восходу солнца Иван окончательно окоченел. Спустившись, он принялся яростно прорубать дорогу, и постепенно кровь заиграла в нем, принеся спасительное тепло.