Дань саламандре
Шрифт:
– Кто это снимал?
Молчание.
– А как же аборт?..
Молчание. Затем:
– Вот, кстати, ее паспорт... Она?
Конечно. Это ее лицо, хотя неизбежно искаженное, как это всегда бывает на официальных фотках... Вносящий артефакты коэффициент казенщины, так сказать... Впиваюсь глазами в дату рождения. Да: двадцать седьмое декабря, это я понимаю. Но год... Там, конечно, обозначен какой-то год – но не тот... не тот, к которому я мысленно привыкла...
Мои мозги что-то блокирует – и сразу же их словно бы «коротит». Я в полном ауте. Я только
– Можно я лягу?
Раунд третий
– Да ложись, ложись, милая... Да не на коечку для пациентов... В мою кроватку ложись, в мою кроваточку... Да ты только башмачки скинь... А вот я сейчас тебе одеялко-то подоткну... Тё-о-о-опленько будет... Может, валидольчика? Как у тебя с сердечком-то?
– Нормально у меня с сердцем. Ей сколько лет? (Меня трясет.)
– Нет, ты не артачься, девонька, прими валидольчик.
– Я спрашиваю: сколько ей лет?
– Так ты же видела.
– Я ни-че-го не видела!! Ни-че-го! Сколько ей лет?!
– Ой, господи (осссп’ди), да ты не бери так близко к сердцу... Ну, тридцать ей лет. Сегодня стукнуло.
– Что за бред! Это фальшивый паспорт. Зачем вы меня мучаете?!
– Да ты не...
– Могу я ее увидеть?!! Лично? Когда я могу ее увидеть? Я должна ее видеть!! Я сама разберусь... Я не понимаю, зачем вам это нужно... Она не выглядит на тридцать...
– Ты же, ягодка, тоже не выглядишь на тридцать пять, а? Тебе ведь по паспорту тридцать пять? Как моему Нинончику, а?
– Тридцать пять...
– Ну вот, а выглядишь на... двадцать пять. Неве-е-е-стушка...
(Шарю глазами – что бы такое потяжелее. Залимонить бы ей прямо в рожу. Но на потолке, который только и вижу сейчас, ничего нет. Он весь в трещинах, с желтоватыми подтеками, лепной... Разве что вон тот кусок посерьезней – жирная ляжка или жирное крылышко свежекастрированного амурчика...)
– Между прочим, при каждом ее поступлении сюда, ей проводят экспертизу на определение возраста. Потому что при каждом поступлении она врет. То есть, культурно говоря, сочиняет. Далее. Ты обратила внимание на место ее рождения?
– Я спрашиваю: когда я смогу ее увидеть?! Ее, ее?!
– Сегодня. Если захочешь.
– Когда?! Когда именно?!
– Вот закончим разговор – и увидишь.
Раунд четвертый
За окном – тьма.
– Сколько времени?
– Полвосьмого. Вечера, вечера. Ну, у нее-то – свой режим. Ин-ди-ви-ду-аль-ный. Ну, так ты обратила внимание на место ее рождения?
– Нет. Марс, наверное?.. Точнее, Венера?..
(Ох, как же холодно! Даже под одеялом! Бр-р-р-р... Проклятый вентилятор... Да еще и дребезжит...
– Ну вот, мы уже шутим. Это хорошо. Слушай внимательно: место ее рождения – Ле-нин-град. И место жизни – он же. С детства и по сей день. Это по поводу твоего пункта номер... номер три – «провинциальное происхождение».
– Родиться можно где угодно. В самолете. На пути из Козлодоевска в Краснокозловск. Как раз над Ленинградом.
– Она родилась не над Ленинградом и не под Ленинградом, а вот именно что в самом Ленинграде. Притом – в специальной клинике для специальных матерей.
– Больных?..
– Больных! Хо-хо! Мне бы такие болезни. Ты фамилию-то ее хоть видела?
– Нет. Не надо. Я нич-ч-ч-ч-его не хоч-ч-ч-чу...
Неприлично стучу зубами. Меня бьет-колотит крупная дрожь. Она становится всё крупнее. Мое сердце дрожит мелко и вразнобой, а тело само собой выгибается... Это я видела где-то по телевизору... так выгибалось тело у пациента в клинической смерти, покуда его сердце, посредством мощного дефибриллятора, пытались наставить на путь истинный (земной то есть). Хоп! Хоп!! Хоп!!! Или это именно со мной – электрошок? Сподобилась наконец?
– Может, чайку горячего, с лимончиком? Кофейку с коньячком?
– М-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м...
– Да ты взгляни, взгляни сюда, тогда всё поймешь. Ну, или почти всё.
Раунд пятый
Сует мне паспорт под нос.
– Ну и как?
– Что – «как»? М-м-м-м-м-м-м-м-м...
– Как тебе эта фамилия?
– Да никак. М-м-м-м-м... Простая русская фамилия. Та была простая – и эта простая... Какая разница, м-м-м-м-м-м-м... з-з-з-з-з...
– Знаю, ягодка, знаю, сладость, что надо сделать... Сейчас тебе грелочку горяченькую организую... к ноженькам-то. Горячую-прегорячую... Раскаленную просто... Или угольков к пяточкам-то? Угольков-угольчиков, а? Или укольчик? В смысле – бэмс! – инъекцию в попочку? В популечку нашу розовенькую, слатенькую? Или уж сразу – в мозг? Прямой укольчик в мозг – длинной такой длинной, толстой-претолстой такой иглищей – сквозь височную кость – рррыс!..
Неожиданно меня бросает в сон.
Чувствую, если не вырублюсь сейчас хоть на пару минут, помру.
Я прошу разрешения... И мне разрешают. (Ляг, терпеливица, опочинься, ни о чем не кручинься...)
...Ничего не меняется. Я лежу в той же (купеческой?) кровати. Под тем же одеялом. Один олень еще лакает водичку, другой уже знает, что их обоих сейчас ликвидируют (элиминируют? аннигилируют? «зачистят»?).
Зинаидочка Васильна присаживается рядом на краешек.
– А вообще – человек ли она, эта ваша пациентка? – спрашиваю.