Данайцы
Шрифт:
– И что? – спросила она, когда я кончил свой рассказ.
Губы ее поджались и побледнели.
Я отодвинулся от нее.
– Ничего.
До стартовой площадки мы больше не проронили ни слова. Команда сопровождения деликатно помалкивала, все как один глядели в окна, на то, как неподалеку от автобуса тащило по полю сорванное полотнище плаката. «Впервые… Солнечной… утрем…» – удалось рассмотреть мне на плакате, прежде чем его швырнуло под колеса автобусу. «Утрем», – это, сколько я мог понять, относилось к американцам, осуществившим свой запуск тремя днями раньше, но с более скромными намерениями – с облетом Марса, по-моему.
По выходе из автобуса – сопровождавшие остались внутри, а до трибунки «помпезной» комиссии предстояло топать метров сто – Юлия шепнула мне:
– Вот
Минуту-другую время мы так и шли – она с занесенным локтем, а я позади на полшага с раскрытой ладонью.
Члены комиссии были знакомые все лица, свадебные генералы, ястребы-пердуны, трясли нам руки так, будто от этого зависело их повышение по службе. И что удивительно: тысячу раз я воображал себе эти минуты перед стартом, что и говорить, волновался до глубины души, а наступило время, и – ничего. Не было во мне не то что грусти, а даже малейшего волнения не было, смотрел я на побледневшую Юлию, на пердунов, ворковавших ей о чем-то в три рта, поглядывал и смешно мне делалось, что хоть опускай забрало.
Это уже потом, в лифте, на высоте третьей ступени, когда земля расстелилась под нами, словно на журнальном столике, когда ничего не стало слышно, кроме порывистого завывания ветра, когда белоснежный, бесшумный наш автобус двинулся обратной дорогой, и мы увидели, какой он крохотный, а толпы на смотровой площадке не могли разглядеть и вовсе – молочная дымка уже покрывала ту часть Земли, – вот только тогда до меня дошло, что происходит на самом деле, и только тогда я мог почувствовать, что сообразно движению лифта как будто нечто истончается и пропадает во мне самом – так же, как пропадал в молочной дымке наш белоснежный, бесшумный автобус.
Несмотря на то что это был первый наш старт (исключая тренировочные), одна вещь не нравилась мне уже давно – что крохотные иллюминаторы командного отсека открывали вид лишь на глухую полость головного обтекателя. Было душно и, если сидеть неподвижно, чувствовалось, как огромная масса ракеты перемещается из стороны в сторону.
Час, а то и больше, мы просидели в тишине. Времени этого, по моим расчетам, было достаточно, чтобы все находившиеся на стартовой площадке разошлись по укрытиям и ЦУП объявил предстартовую готовность. Но, видимо, еще оставалась какая-то ручная работа. Подняв в очередной раз взгляд к иллюминаторам, я не поверил своим глазам: на одном из створов примостилась желтая бабочка. Как она забралась на такую высоту, в ветер, как смогла незамеченной прошмыгнуть в люк? Я постучал по бронированному стеклу, вынуждая нашу случайную гостью искать убежища. Бабочка пропала – не видно было и взмаха крыльев, просто ее не стало, и все.
– «Данайцы», «Данайцы», – послышался наконец в наушниках голос руководителя полета. («Данайцы» – это наши позывные и, полагаю, инициатива кого-нибудь из ястребов-пердунов, не чуждых героической романтики.) – «Данайцы», даю обратный отсчет.
Я хотел почесать подбородок, но только стукнул себя по стеклу забрала.
Юлия нащупала мою руку. Перевернув ладонь, я сжал ее пальцы. В толстенных перчатках, наверное, сей романтический жест вышел неуклюжим – мы стали похожи на парочку, собравшуюся прыгнуть в воду.
На счете «ноль» ракета покачнулась, и ее так сильно стало кренить, что мне показалось, будто мы опрокидываемся, у меня даже карандаш выскочил из зажима на рукаве. Но ракета восстановила равновесие, ее повело в обратную сторону, и так, с убывающей амплитудой, несколько раз. Гром выхлопа первой ступени едва проходил сквозь толстые стенки капсулы, разжижался до рокочущего гула, напоминавшего морской, зато несносная вибрация, казалось, старалась вовсю, восполняя недостаток шумового эффекта. Из-за тряски я и не сразу догадался, что мы летим – и то благодаря тому, что почувствовал, как меня вжимает в кресло, как ослабевают ремни. Это был сущий ад, и я с полной уверенностью заявляю, что воспроизвести его не способен ни один тренажер – по крайней мере, из тех, на которых мне довелось работать. Может быть, весь фокус тут заключался в новых двигателях, но для нас
Разбитые и взмокшие, мы очнулись на орбите от толчка, вызванного остановкой двигателей и послужившего началом невесомости. В иллюминаторах высыпали ярчайшие звезды.
ЦУП не жалел нас: предстоял выход на стартовую орбиту, одной автоматикой тут было не обойтись. Нам дали ровно пять минут на то, чтобы избавиться от скафандров. День, начинавшийся размеренно и торжественно, будто вступление к целой неделе без захода солнца, скомкался за какие-нибудь два часа. Чередования невесомости и перегрузок, вызванных поминутными включениями корректирующих двигателей, доконали Юлию, у нее пошла носом кровь. Я попросил у Земли разрешения открыть жилой отсек, но получил отказ: одна за другой следовали корректировки орбиты. Я отыскал в аптечке салфетки и протянул их Юлии. Она отвернулась от меня с таким видом, будто это я был виноват в том, что у нее идет кровь. В конце концов от непрекращающихся орбитальных поправок у меня тоже открылось кровотечение, и я, зажав нос, спросил, чем вызваны сии позывы на каллиграфию: мы что, целимся проскочить сквозь огненный обруч в пустоте?
– Почти, – был ответ из ЦУПа. – Через десять минут нарушение связи, уходите в тень.
– И что? – не понял я.
– Начнем второй старт пораньше. Иначе придется идти на второй виток.
Нет худа без добра, подумал я: чем раньше включим маршевые двигатели, тем быстрее покончим с этой чехардой.
Старт прошел без сучка без задоринки.
Изумрудная чаша Земли стала опрокидываться нам за спину. Это было похоже на сон: хотя двигатели работали в разгонном режиме, не чувствовалось даже намека на вибрацию. Я собирался перейти на автоматическое управление, как с Земли поступило новое неожиданное распоряжение:
– «Данайцы», в течение трех минут – полная тяга. Недобрали по курсу. Как поняли?
– Вас понял, Земля, – ответил я. – Почему полная?
– Дайте подтверждение, три минуты – полная тяга, чуть-чуть не добрали… – Голос оператора с ЦУПа как будто засыпало песком, связь нарушалась.
Прикинув на калькуляторе наше ускорение в течение этих трех минут, я обернулся к Юлии:
– Три «же».
Она промолчала.
Связь с Землей еще не восстановилась, а я принялся распечатывать вход в жилые отсеки: хотелось поскорей увидеть нашу «квартиру». Но отчего-то заклинило люк. Я был уверен, что все делаю правильно – точно такой люк на Земле мне приходилось открывать раз двести, если не больше, – но решил начать заново, не торопясь. Однако и во второй раз люк не поддался мне. Все, чего я добился, так это того, что отлетела заслонка с контрольного окошка. Но и от окошка проку не вышло никакого – свет в жилых отсеках был погашен, я только мог видеть в стекле свое собственное отражение. Оставалось ждать восстановления связи. Я встал у иллюминатора и глядел на Землю. Мне вспомнилось, как однажды в детдоме, не имея возможности попасть в запертый школьный буфет через дверь (меня оставили без обеда за какую-то провинность), я пробрался в него через окно. Вздорное воспоминание это почему-то долго не оставляло меня. Под видом того, что рассматриваю нечто в рябовато-облачной линзе Атлантического океана, я прижался виском к стеклу и закрыл глаза.
Однако спустя и час, и три, и шесть часов после старта все оставалось по-прежнему: связь отсутствовала, люк был закрыт. И только Земля удалялась от нас – иногда, если смотреть на нее пристально, возникало забавное ощущение того, что она всего в нескольких метрах от корабля, этакий волшебный фонарь размером с настольный глобус, висящий в пустоте.
По инструкции, в случае нарушения связи нам следовало придерживаться штатного расписания полета в течение ста двадцати часов. Можно было, конечно, считать, что именно это мы и делали – вернее, делал наш главный компьютер, не нуждавшийся ни в душе, ни в туалете. Не знаю почему, но мне думалось, что в соответствии с той же инструкцией и мы не должны были испытывать потребности в душе и в туалете сто двадцать часов.