Данэя
Шрифт:
Появляется Гурия – Лейли: полная, с большим животом. Он и Гурия: она предлагает ему себя, Он отрицательно качает головой. Они молча сидят рядом. И что-то мелькает в лице Гурии, глядящей на Него, бессильного. Она обнимает Его, прижимает к себе.
– Тебе очень плохо, миленький?
– Да. Говори! Рассказывай что-нибудь, – просит Он.
– Что рассказывать, миленький? Я ничего не знаю.
– Всё равно – только говори.
И она, прижимая его к себе, начинает свой рассказ. Возникает свет на основной сцене: возникает третий
Школа и отбраковка. Потом другая “школа”: для неполноценных. И, наконец, третья, где её готовят стать гурией.
Она – уже гурия. Одна за другой сцены их жизни: вакханалии эротических игр, поездки по вызову, песни в кругу подруг. Звучит их примитивная речь.
– Это нехорошо говорить, миленький, но тебе плохо, а я больше ничего не знаю.
Звучит голос Лейли, и двигается по сцене Рита. Голос звучит ровно: Гурия не представляет себе другую жизнь. На экранах, где крупным планом оба лица, Лейли и Риты, – отвращение и боль, сменяющие малоосмысленный взгляд, обычную угодливую улыбку гурии. И совсем другая улыбка, обращенная к мальчикам-гурио, чьим инструктором становится на короткое время.
И страшное: то, как гурии, став старше, уезжают куда-то и не возвращаются больше; как не хотят идти, когда зовут, но всё-таки идут, потому что боятся уезжать из привычного круга подруг.
– А ещё бывает...
Бьется на сцене гурия, кричит: “Не хочу больше!!!” и, разбив вазу, режет себя осколком стекла.
– Тогда жалко бывает!
Жалко! А голос Лейли уже ведет рассказ об их радостях: праздниках, когда они, гурии и гурио, сами выбирают друг друга; о конкурсах, на которых они видят много других гурий. И всё это на сцене.
... Антракт! Дан перевел дыхание. То, что когда-то знал только он, что сам рассказал им, они будто пересказали ему – про него же. По-новому – раскрыли то, что ускользнуло из его памяти: он смотрел, не отрываясь, как будто узнавал всё это впервые.
Шумела вокруг публика: обсуждали, спорили; а некоторые – угрюмо молчали, и брови их были сдвинуты.
Что-то ему надо вспомнить! А, да: Марк не прилетел на спектакль, не воспользовался приглашением Поля и Лейли – это странно.
Дан вызвал его:
– Почему ты не прилетел?
– Решил посмотреть дома: я слегка не в порядке.
– Что такое?!
– А! Возраст: ничего серьезного. – Он бодрился чтобы Дан не догадался, что это не просто легкое недомогание.
Очередной сердечный приступ начался в тот момент, когда он вызывал кабину, чтобы ехать на ракетодром. Врач быстро купировал его и уже ушел. Пока сидишь в кресле – ничего, а встанешь – начинаешь задыхаться.
– Пока, Дан! Иди за кулисы: тебя там наверняка ждут, – и он выключил связь.
... Второй акт. Дан сидит, напряженно следя за Лейли.
– Ты, может быть, поспишь, миленький?
– Нет – рассказывай дальше.
– Я ничего не знаю больше. Может быть, меня хочешь? Тоже нет?
– Да. То, что для себя поете.
Звучит голос Поля – Его, второго: “Какое же это зверство: взять живого человека и выдрессировать его для удовлетворения своих потребностей, которые мы и сами не считаем возвышенными, – превратить в сексуальный унитаз, и только в этом видеть смысл и оправдание его существованию среди нас! Лишить его права распоряжаться собой – превратить его в вещь, в неодушевленного робота”, “Кто мы такие?”, “Разве интеллект дает право на бесчеловечность?”.
Слова падают в зал. Аккомпанемент громких лихорадочных ударов сердца. Он, второй, теперь на самой сцене – сидит, опершись лбом на руки. Гурия тянет заунывную песню.
Стучит кровь, и многократно повторяется в динамиках его внутренний крик: “Не хочу больше!” Ярко загорается аквариум, огромные тени рыб двигаются по стенам. Вот выход! Ударом кулака Он разбивает стекло и хватает острый осколок. И тут: Гурия виснет у него на руке.
– Ой, миленький – не надо!!!
Дан напрягся до предела, следя за их борьбой. Нет: не перестарались! Вместо того, чтобы отшвырнуть её, Он вырывается и, глядя на перепачканные кровью руки, бросает осколок. Дан облегченно вздохнул: они сделали так, как договорились.
Гурия сидит, положив на грудь его голову, обняв её окровавленными руками, и плачет. Тихо начинает звучать музыка: неведомый инструмент, очень похожий на скрипичный регистр оркестриона. Но звуки его глубже, острей: это скрипка – настоящая. Запись исполнения Дана. Она плачет, раздирает сердце. И изредка звучит сквозь всхлипывания: “Ой, миленький!”, “Ой, плохо!”, “Рыбок – тоже жалко!”.
Наступает утро, – она уходит. Навсегда. Врачи входят к нему, уводят с собой. Он лежит на койке в клинике.
Потом Он снова – здоровый – у себя в блоке. Вызывает Гурию.
– Её нет. Но есть другие подобные экземпляры, – отвечает сексолог.
– Что с ней?! – Нет ответа!
Он у компьютера: работает, думает. И на большом экране – вид стартующего гиперэкспресса.
И вдруг, вытесняя торжественную музыку, снова звучит скрипка.
... Долгое, ужасно долгое молчание. Потом взрыв: шквал аплодисментов. И у многих – на глазах слезы.
Только через час зрители стали расходиться, и Дан с Эей прошли за кулисы.
Он обнял обеих исполнительниц Гурии:
– Как вы играли!
Рита прижалась лбом к его плечу. Рука Дана крепко держала её, и от этого хотелось разрыдаться. Она закрыла глаза – ей показалось, что это рука другого: того, чье имя она не хотела вспоминать.
– Но играть ты больше не будешь! – сказал Дан Лейли.
– Хорошо, Отец, – она сама чувствовала, каких усилий стоил ей этот спектакль.
– Театру будет не хватать её, – вздохнул Поль.
– С тобой будет Рита: с ней ты сможешь ставить всё и без меня. Как ты сыграла сегодня, девочка!