Дангу

Глыбин Леонид

Представление живо напомнило мне выступления французских кукольников на базарах и ярмарках. Бирбал немного похож на нашего Полишинеля. Только одеты по-разному. Если Полишинель в желто-зеленом костюме и зеленой шапочке с кисточкой, то Бирбал — в красной юбке, черном жилете, белом тюрбане. У императора роскошные завивающиеся черные усы. Он весьма импозантен в розовой юбке с золотистыми блестками. Музыкальное сопровождение очень простое — барабан и особая сопелка, которую месье Касим назвал боли. Эту сопелку кукловоды держат в зубах и с ее помощью изменяют голос

или издают вибрирующие пронзительные звуки.

А вот второе представление. Оно происходит на фоне красной аркады, украшенной серебряными звездочками и месяцем.

Жил некогда один раджа. Он очень любил предсказания по звездам.

Однажды в столицу его государства пришел один мудрый старый звездочет. Раджа приказал немедленно позвать его. Когда мудрец явился в царский дворец, раджа пожелал услышать, что ждет его, раджу, в будущем.

На беду, гороскоп, составленный мудрецом, не предвещал ничего утешительного. Раджа страшно разгневался и тут же приказал казнить звездочета, но, прежде чем послать мудреца на виселицу, раджа решил еще раз испытать его.

— Можешь ли ты определить, сколько тебе самому осталось жить? — спросил владыка.

Звездочет после некоторого размышления ответил:

— О хузур! Звезды предсказывают, что мне суждено умереть лишь на одну неделю раньше вас. Поэтому сейчас я прощаюсь с вами, но скоро мы увидимся в ином мире, и я постараюсь достойно вас там встретить. Велите же поскорее казнить меня!

Услышав такой ответ, раджа пришел в неистовую ярость.

— Вон из моего дворца! — завопил он, сверкая глазами. — Увести этого шарлатана и впредь никогда не пускать его в наш город!

А мудрецу только того и надо было. Он поспешил отправиться своей дорогой, приговаривая: «Была бы цела голова — тогда и беда не страшна».

Второе представление было тоже прекрасным.

Я пишу эти строки, сидя на ковре среди подушек. Был поздний вечер. По-прежнему невыносимо жарко. Гроза никак не могла нас догнать, говорил месье Касим. Мне прислуживал мой милый Надир. Он принес большой кувшин прохладного даиса. Хочу сказать, что он начал обучать меня языку урду. Это мне потом очень пригодилось. Надир говорил, что я прилежный ученик. И правда, я уже знаю полсотни слов. Среди них такие важные, как «хан» — да, «нахин» — нет, «пани» — вода, «роти» — хлеб, «ачча» — хорошо, «самаджхта» — понимаю, «чало» — пошли, «салам алейкум» — здравствуйте, «даорна» — бежать…

Устроившись поудобнее среди подушек, я перебирал в памяти впечатления первых дней и постепенно погрузился в освежающий сон. Внезапно я проснулся от каких-то тоскливых звуков, похожих на стоны. Потом они слились в протяжный вой, с которым тотчас же слился еще один, более далекий голос. Затем вой стал приближаться, и вскоре целый концерт этих невообразимо унылых, проникающих до мозга костей песен разыгрался в непосредственной близости от караван-сарая. Я долго не мог снова заснуть. Утром на мой вопрос, что за вой был ночью, месье Касим кратко ответил — шакалы…»

КРУШЕНИЕ НАДЕЖД

Прошло еще три

дня утомительной езды по пустыне. Позади осталась крепость-город Биканер. Караван Касима сделал последнюю остановку в караван-сарае небольшой крепости Сирдан.

После ужина и небольшого отдыха Касим предложил Жамбрэ новое развлечение.

— Если месье доктор пожелать, может посмотреть танцы, — сказал Касим.

— Разумеется! — живо откликнулся Жамбрэ.

— Тогда пошли в ам-каз — внутренний дворик.

Они расположились на ковре у возвышения, на котором уже сидели музыканты и настраивали свои инструменты. Посередине дворика был натянут занавес.

Касим сделал знак рукой, и из-за занавеса появилась стройная девушка-танцовщица. Сразу же зазвучал барабан — табла, а через минуту томные, мелодичные звуки струн саранги и ситара вплелись в начинающуюся песню любви.

— Месье доктор! Сейчас будет танец тхумри!

Жамбрэ кивнул, поудобнее устраиваясь на подушках, не сводя глаз с черноволосой красавицы в нежно-голубом шелковом сари с облегающим корсажем; лицо скрывала вуаль с блестящими зеркальцами, подчеркивавшая золотистую наготу тела. В руках у танцовщицы был веер из павлиньих перьев. Блестящие иссиня-черные косы скреплялись несколькими рядами жемчужных нитей, в прическе сверкали серебряные булавки и заколки. Пятки и ладони были выкрашены в красный цвет…

Но вот удары таблы становятся все тише, угасают звуки струн саранги и ситара, уступая место чарующей мелодии флейты — шахнаи, начинается песня о жажде любви, любовном томлении, пробуждении чувств и успокоении бога Кришны и пастушки Радхи, его прелестной возлюбленной:

Когда ветер дует с Южных гор,

И с ним прилетает Кама, бог любви,

Когда расцветают повсюду цветы,

Сокрушая сердца влюбленных в разлуке,

Кришна, увенчанный лесным венком,

стенает, несчастный, и горюет

в разлуке со мной.

Девушка вся была в движении. Рассказ о любви продолжался в изгибах туловища и взмахах рук, в мелких шажках и притопываниях, изящных поворотах и покачиваниях головы, в мимике лица и игре глаз. Танцовщица то стыдливо наклоняла голову, то из-под полуприкрытых ресниц бросала вызывающие, полные страсти взгляды на Жамбрэ, словно это был сам Кришна, в ритме танца ближе и ближе пододвигаясь к доктору.

Жамбрэ все больше возбуждался, следя горящими глазами за каждым жестом, каждым движением танцовщицы. Щеки горели, он стискивал в руках пустую пиалу.

А темп танца все убыстрялся. Изящные руки танцовщицы, украшенные браслетами с колокольчиками, стремительно взлетали, словно волшебные птицы, и неожиданно бессильно опускались. Бедра вызывающе колебались в быстром ритме барабана — мриданг, а тяжелые груди под легкой просвечивающей материей двигались в такт движениям.

Один из барабанщиков сначала тихо, а потом все громче начал вплетать в рисунок ритмической музыки вокальную мелодию — така-така-та! Така-така-та! Ситара и саранги неистово подхватили мотив. Феерия музыки и танца приближалась к своей кульминации.