Даниил Московский

аниил Александрович — младший сын Александра Невского, родоначальник князей московских (1261—1303); получил в удел Москву не позднее 1283 г. В 1283 г. с братом Андреем он действовал против старшего брата, великого князя Дмитрия. Когда великокняжеский стол занял Андрей, Даниил участвовал против него в союзе с племянником Иваном, князем Переяславским, и дядей, Михаилом Тверским (1296). В 1301 г. Даниил ходил к Переяславлю и здесь в битве хитростью взял в плен князя Рязанского Константина Романовича. В 1302 г. умер Иван Дмитриевич Переяславский, отказавший отчину свою, за неимением детей, дяде Даниилу. Андрей, давно уже посягавший на Переяславль, отправил в последний своих бояр и тиунов, но Даниил выгнал их оттуда и посадил там своих наместников. В следующем году, 4 марта, он скончался. Церковь причислила его к лику святых. Мощи его обретены 30 августа 1652 г. и по повелению царя Алексея Михайловича перенесены в основанный им Данилов монастырь.

утная полая вода Клязьмы в ту весну, от сотворения мира шесть тысяч семьсот восемьдесят четвёртую [1] , поднялась до самых Волжских ворот.

Воротная башня стояла в устье оврага, ближе к речному берегу, чем остальные башни стольного города Владимира, но даже старики не могли припомнить, чтобы в прошлые годы досюда доходила вода. Весна выдалась на редкость дружная, с грозами и проливными дождями. Суда подплывали не к торговой пристани, как обычно, а прямо к воротному проёму, где посадские плотники наскоро сколотили дощатые мостки.

Но в тот апрельский день купеческие струги и учаны не осмеливались причаливать к мосткам. Вдоль мостков стояли остроносые воинские ладьи.

Дружинники в синих короткополых кафтанах грузили в ладьи сундуки, коробы, узлы с одеждой. Осторожно ступая по осклизлым доскам мостков, пронесли тяжёлый кованый ларец с казной.

Следом важно прошествовал княжеский тиун, сел на корме возле ларца, провёл ладонью по лохматой бороде. Два холопа с секирами пристроились, рядом.

Дружинники насмешливо переглянулись: осторожность тиуна показалась им забавной. «От кого бережётся? Чужих людей здесь вроде бы нет, да и взяться им неоткуда — за воротами, со стороны улицы, крепкий караул...»

Тиун неодобрительно покосился на дружинников, насупился, ткнул кулаком холопа:

— Не зевай по сторонам! Чай, на княжеской службе!

Холоп выпрямился, поскучнел лицом, тоже стал глядеть сердито, подозрительно.

Дружинники перестали улыбаться, заработали молча, споро.

Тиун удовлетворённо вздохнул, сложил руки на животе, перетянутом ремешком много выше пояса, чтобы люди уважали, видя сытость и дородство княжеского слуги. «Вот теперь всё как подобает, — отметил тиун. — Блюсти княжескую казну — сё не насмешки, но уважения достойно. Потому что — усердие!»

Из-за облаков вынырнуло весёлое весеннее солнце. Свечами вспыхнули над стеной Детинца купола Успенского собора, главного храма Владимирской земли.

Тиун любовно повертел перед глазами

колечко с камнем-самоцветом. В камне отразилось солнце — маленькое, домашнее, будто огонёк лампады. «Красиво!»

Колечко это подарил тиуну Федьке Блюденному прежний господин, владимирский боярин Протасий Фёдорович Воронец. И не просто подарил, а со значением: чтобы помнил тиун, кто возвысил его, человека худородного, чтобы и на княжеской службе о делах прежнего господина радел...

« Порадеть о боярской пользе можно, — размягчённо думал Федька, не отводя глаз от дорогого подарка. — Протасий Фёдорович богат, властен, в большой милости у нынешнего великого князя Дмитрия Александровича. Иначе разве бы приставили его большим боярином к молодому Даниилу? А Даниил-то хоть и получил московский удел, хоть и сам из славного рода князей Александровичей [2] , но пока что милостями старшего брата жив, у боярина великокняжеского под присмотром. А на Москве его другой великокняжеский боярин ждёт, наместник Пётр Босоволков. Тут ещё подумать надобно, чью руку держать, княжескую иль боярскую. Как бы не прогадать...»

От Детинца донёсся колокольный звон, поплыл, замирая в лугах за Клязьмой. Закончилась неуставная служба о здравии путешествующих и странствующих, которой почтил отбывавшего московского князя владимирский епископ Фёдор.

Дружинники принялись торопливо натягивать кольчуги, нахлобучивали островерхие шлемы, развешивали по бортам ладей овальные красные щиты. Десятники подняли возле кормовых весел разноцветные флажки-прапорцы. Холопы расправили над княжеским креслом нарядный полог, сшитый из жёлтых и красных шёлковых полос.

Тиун Федька Блюденный достал из кожаной сумки-калиты деревянный гребень и старательно расчесал бороду — тоже приготовился встречать князя. На круглом, с узенькими щёлочками-глазами лице тиуна застыла приличествующая такому торжественному случаю умильная почтительность, благоговение...

К ладьям выбежал сотник Шемяка Горюн, крикнул сполошно:

— Идут!

Князь Даниил Александрович вышел из полумрака воротной башни на мостки, остановился, ослеплённый солнцем, которое било ему прямо в глаза.

Был он, как все Александровичи, высок ростом, сероглаз и, несмотря на свои неполные пятнадцать лет, широк в плечах. Длинный красный плащ, застёгнутый у правого плеча литой золотой пряжкой, опускался до пят. На голове молодого князя была меховая шапка с красным верхом. Сапоги тоже красные, сафьяновые. На шее золотая витая гривна — знак высокого княжеского достоинства, подарок старшего брата.

Нового московского владетеля провожали ближние люди великого князя Дмитрия Александровича — дворецкий Антоний, большой воевода Иван Фёдорович, а из духовных чинов — придворный священник Иона.

Позади них скромненько держался боярин Протасий Воронец. Мимо такого пройдёшь — не заметишь. Маленький, сухонький, бородка клинышком, глазки потуплены, губы поджаты, кафтанчик из простого сукна — смиренник, да и только...

Но люди, знавшие боярина в жизни, думали о нём иначе.

Властен был Протасий без меры, злопамятен, честолюбив, род свой выводил от старых суздальских вотчинников, ведомых своевольников, которые сели в Залесской Руси раньше первого князя Юрия Долгорукого. Иметь такого в верных слугах — благо, но во врагах — не приведи Господи, опасно!