Данте
Шрифт:
— Приоры отпустили и двух остальных? — спросил Корсо, и, получив утвердительный ответ мессера Камбио, хозяин дома обвел своих гостей торжествующим взглядом, который означал: разве я не предсказывал вам подобный исход?
Вслух он сказал:
— А почему же с вами не пришли остальные?
— Мы не хотели привлекать к себе внимание, — пояснил Камбио да Сесто, ко всеобщему удовлетворению, и добавил: — Нас, правда, освободили, но сказали, что мы приговорены к изгнанию, однако приговор не будет приводиться в исполнение незамедлительно.
Это сообщение вызвало всеобщий смех.
— Приоры опасаются, — прокомментировал Корсо, — они предпочитают передать эти щекотливые вопросы на рассмотрение тех, кто вступит в должность
ЗОЛОТЫЕ МЯЧИ, ЗВОН ОРУЖИЯ И ОТРУБЛЕННЫЙ НОС
Едва ли хоть один церковный праздник имел во Флоренции такую же популярность, как мирской праздник весны, приходящийся на первое мая. Даже святой 1300 год не стал в этом смысле исключением — напротив, вызванный «анно санто» подъем религиозных чувств сказался и на испокон веков отмечавшихся майских торжествах, которые одинаково любили и богачи и бедный люд.
Людей охватило праздничное возбуждение, они строили радужные планы на будущее; повсюду можно было встретить флаги, цветы, радостные лица. А посмотреть и послушать было что. Одни спешили во дворец Альбицци на конные скачки, обещавшие стать совершенно необыкновенными, другие довольствовались тем, что отмечали праздник в семейном или тесном дружеском кругу, а те, кто не испытывал интереса ни к тому, ни к другому, собирались полюбоваться игрой дам в мячи, которую по традиции устраивали на площади Святой Троицы незадолго до захода солнца.
После праздничного обеда Данте Алигьери отправился к своему другу Гвидо Кавальканти, жившему на площади Сан-Пьетро-Мадджоре, а Джемма осталась дома с детьми. Те, что постарше, затеяли веселые игры, по-своему отмечая приход любимого месяца мая.
В доме Кавальканти собралось в этот день несколько женщин и перезревших девиц. Хозяйка дома рассадила их в просторной гостиной с мраморным камином, который, правда, по случаю теплой погоды уже бездействовал. Разговор шел о растущей дороговизне, о всякого рода неприглядных событиях, которые произошли в знакомых семьях и вызывали справедливое возмущение. Затем заговорили об игре в мячи, намеченной на вечер на пьяцца Санта-Тринита. Всех удивляло, что по непонятным причинам принять участие в игре пригласили и дочь торговца шелком Камбио да Сесто: во-первых, ей едва исполнилось четырнадцать лет, а во-вторых, ее отец только вчера вечером вернулся из тюрьмы и в его виновности никто не сомневался, поскольку расследованию таких преступлений, какое совершил Камбио да Сесто, господа приоры всегда уделяли особое внимание.
После обсуждения этих проблем, в которых хозяйка дома, донна Бизе, участия почти не принимала, довольствуясь главным образом ролью слушательницы и только время от времени улыбаясь, гости завели разговор о городских властях. Они принялись критиковать отцов города, будто бы решивших запретить дамам носить на пальце более двух колец и надевать пояса более чем с дюжиной серебряных застежек. Мало того, они собираются запретить им носить диадемы из золота, серебра и драгоценных камней. Впредь, видите ли, такие украшения могут быть только из цветной бумаги… Нет, каково! Донна Бизе заметила, правда, что не мешает и впрямь несколько умерить роскошь нарядов — такого расточительства и швыряния денег на ветер, как теперь, прежде просто не допускалось.
Мужчины, собравшиеся на лоджии, в отличие от дам, сразу завели разговор о политике. Об этом позаботился владелец мельницы и торговец маслом Никколо Черки, которому нашлось что рассказать о своем шурине Корсо Донати, враждебно настроенном к нынешним властям, — ведь первая жена Корсо, ныне покойная, приходилась Никколо сестрой.
— Вчера вечером, — сообщил торговец, — Корсо собирал в своем доме других дворян. Туда же заявился Камбио да Сесто, которого приоры по глупости отпустили, один из соседей всех их видел.
— Лучше бы ваш родственник воздержался от угроз, — вмешался в его рассказ Данте, — потому что в будущем Корсо сумеет настроить папский двор против наших городских властей, ссылаясь на слова мессера Виери.
— Почему бы и нет! — презрительно рассмеялся Гвидо Кавальканти. — Во всяком случае, возможный союз нашего города с Пизой и Ареццо — единственное, что способно устрашить Корсо и его шайку.
В этот момент внимание мужчин, сидевших на лоджии, которая находилась совсем невысоко над землей, привлек громкий мужской голос, раздававшийся на улице.
Молодой монах-францисканец, один из приверженцев спиритуализма [31] , наиболее нетерпимого из всех направлений ордена, во всеуслышание возводил хулу на местных женщин:
— Полюбуйтесь на себя, тщеславные флорентийки! Вы румяните свои лица, как некогда делала злая царица Иезавель [32] , желая понравиться Ииую, но тот повелел выбросить ее из окна, и псы лакали ее кровь.
— Вы только послушайте, — раздался дерзкий молодой голос, — как этот монашек стращает женщин и девушек — у них, того гляди, мурашки побегут по спине!
31
Наиболее ортодоксальное и нетерпимое к мирскому направление в деятельности ордена.
32
Иезавель — жена израильского царя Ахава, как следует из Библии. За совершенные ею преступления Бог осудил ее на смерть. Когда помазанный тайно на царство Ииуй прибыл в Изреель, царица ждала его, нарумянив лицо. Ииуй, помня преступления Иезавели против Бога и князей, приказал выбросить ее из окна, и кони растоптали ее.
Но эта смелая реплика нисколько не обескуражила обличителя.
— Смейтесь, смейтесь, но пусть ваши женщины будут довольны, если все ограничится одними мурашками! Покайтесь, дочери Флоренции! Но нет! Вы не желаете бороться с вожделением и похотью! Для чего вы делаете разрез на своих лифах и притягиваете к себе сладострастные взгляды мужчин? Чтобы они любовались вашей грешной плотью, лицезреть которую дозволено только законным супругам!
Громкий смех прервал эту гневную отповедь.
Гвидо Кавальканти снова дал волю своей насмешливости, воскликнув:
— Нет, вы только послушайте! Он дарует законным мужьям то, что принадлежит им по праву! Браво, сын святого Франциска! Жаль только, что тебе самому запрещено жениться!
Мужчины и женщины рассмеялись, но францисканец смерил остряка уничтожающим взглядом:
— Вам следовало бы подыскать себе занятие получше, чем сладострастно глумиться над другими, мессер Гвидо!
— Что ты хочешь этим сказать, монах?
— Только не надо прикидываться! Всему городу известно, какой вы непутевый человек! Рифмоплет и трубадур, вы смущаете женщин сладостными словами, так что они охотнее слушают ваши соблазнительные песенки, чем повторяют молитвы, перебирая четки! Вы и мессера Данте Алигьери успели заловить в свои сети!