Данте
Шрифт:
10
Стихи
Со времени обмена теми первыми поэтическими посланиями и зародилась дружба двух поэтов, далеко не ровесников, но стремящихся к одной цели…
— Об одном должен предупредить вас, мой юный друг, — сказал Кавальканти, нарушив паузу, — остерегайтесь преувеличений… Потомки никогда не назовут меня самым знаменитым флорентийским поэтом своего времени. Есть другой… более великий…
— Кто же это?
— И вы еще спрашиваете? О, как же мало смыслит нынешняя молодежь моего родного города в изящных искусствах! Флоренция даже не догадывается, что один из ее сограждан будет на протяжении столетий купаться в лучах славы! Когда все прочие поэты Италии будут уже забыты, имя Данте Алигьери станут по-прежнему произносить с трепетом и почтением.
От неожиданности Арнольфо Альберти замедлил шаг и взглянул в лицо своего спутника, порозовевшее от вдохновения.
— Откровенно говоря, столь высокая похвала мне непонятна. Правда, мне известно, что Данте посвятил вам свою книгу «Новая жизнь» [11] .
— И я горжусь этим.
— Мне тоже по душе его прелестная канцона:
Лишь с дамами, что разумом любви Владеют, нынче говорить желаю. Я сердце этой песней облегчаю. Как мне восславить имя госпожи?.. [12]11
«Новая жизнь» — юношеское произведение (1291), написанное вскоре после смерти Беатриче. Написано в стихах и прозе; первый психологический роман в Европе после гибели античной цивилизации и вместе с тем лучший сборник лирических стихов высокого Средневековья.
12
Стихи в переводе И. Н. Голенищева-Кутузова.
Но ведь как давно Данте забросил свою поэзию! Теперь у него на уме только политика и он, видимо, стремится прослыть государственным деятелем.
Кавальканти недоверчиво покачал головой:
— Но это же просто невозможно!
— Можете мне поверить!
— Он даже не вправе занять хоть какую-то должность в городском управлении — ведь он не принадлежит ни к одному из цехов [13] !
— С прошлого года все изменилось.
— Какой же цех принял его в свой состав?
13
Во Флорентийской республике того времени к управлению мог быть допущен только гражданин, участвующий в одном из цехов, двенадцати из которых (семи старшим и пяти средним) было разрешено иметь своего знаменосца и организовывать вооруженные отряды для защиты своих прав.
— Цех врачей и аптекарей…
Паломник умолк. Эту новость требовалось сначала осмыслить. Как решился Данте Алигьери, слишком яркая и незаурядная личность, снизойти до грязных спекуляций политической борьбы, так недооценив свой поэтический гений, чтобы принести его в жертву сомнительным лаврам мелкотравчатого народного вождя? Правда, он всегда был немножко сумасбродом!
— Так вы осуждаете мессера Данте за то, что он влез в правительственные дела? — спросил Арнольфо.
— Безусловно. И не по причине его неспособности к этому — нет, но получить руководящую должность в нашем государстве можно, лишь вмешавшись в борьбу партий, а Данте не создан для этого.
Юноша попробовал возразить:
— Но Данте утверждает, что истинный флорентиец не должен уклоняться от служения своему отечеству.
— Разумеется, если враг стоит под стенами города и угрожает его свободе. И в этом смысле Данте исполнил свой долг не хуже любого другого… тогда, под Кампальдино!
Глаза юноши загорелись.
— О, расскажите мне, как это было!
И флорентийский ученый и поэт в облачении пилигрима поведал своему спутнику, что вот уже на протяжении двух поколений во Флоренции, как и во всей Италии, идет вражда между приверженцами Папы
14
Гвельфы и гибеллины — политические группировки, возникшие во Флоренции еще в конце XII века, теоретически они обозначали приверженность к Папе (гвельфы) или к императору (гибеллины), но фактически отражали интересы самой Флоренции. Такие группировки существовали не только во Флоренции: Пиза, например, была традиционно гибеллинской, как и Ареццо и Сьена, а Флоренция — традиционно гвельфской. Попытки примирения противоборствующих группировок успеха не имели: одна непременно стремилась одолеть другую, что приводило к бесконечным распрям и кровопролитиям.
15
Манфред Сицилийский — король Неаполя и Сицилии (с 1258 по 1266 г.), сын Фридриха II, непримиримый противник папства, отлученный от Церкви. Для борьбы с ним папский престол призвал Карла Анжуйского. В битве при Беневенто (1266 г.) Манфред погиб, и его королевство досталось Карлу.
Увлекшись разговором, собеседники и не обратили внимания, как какой-то угрюмого вида всадник придержал лошадь и стал пристально вглядываться в паломника, видимо в чем-то сомневаясь. В конце концов он обрел уверенность и на лице его мелькнула злорадная усмешка, а глаза загорелись недобрым огнем. Он свернул с дороги и притаился за олеандровым деревом, натянул лук и, прицелившись, выпустил стрелу… Но в последнее мгновение Арнольфо каким-то шестым чувством почувствовал угрозу, и его сознание запечатлело облик покушавшегося. Непроизвольным движением он привлек к себе удивленного паломника… и стрела злоумышленника пролетела мимо Кавальканти.
— Держите его! Это убийца!
— Что это было? — спросил громко кричащего молодого человека точно проснувшийся поэт в облачении пилигрима.
— Как? Вы не видели? Вот он, этот негодяй! Знали бы вы, как он смотрел на вас! Теперь он удирает прочь! О, надо же такому случиться с моей лошадью именно сегодня! Я бы доказал мерзавцу, что неплохо владею оружием!
Слова юноши отнюдь не были пустым бахвальством. Опасности, сопровождающие торговое ремесло, с детства воспитывали в богатых купцах храбрость и умение постоять за себя, и под кафтаном зеленого бархата тело юноши облегала гибкая кольчуга, способная до известной степени защитить своего обладателя от удара кинжалом или мечом.
— Он уже улизнул, — воскликнул Кавальканти, — но я от всей души благодарю вас, мессер Арнольфо, вы спасли мне жизнь!
— Не стоит благодарности, мессер Кавальканти, да и моей заслуги в этом нет. Внезапный испуг побудил меня дернуть вас за руку… Но дорого бы я дал, чтобы узнать, что замышлял этот негодяй. Не мог же он рассчитывать поживиться у пилигрима чем-нибудь ценным.
— Вы правы. Но я не могу поверить, чтобы кто-то решил убить меня из-за ненависти или из чувства мести, к тому же никто не узнает меня в моем теперешнем облачении!
Арнольфо задумался:
— Мы были бы ближе к решению загадки, если бы знали, что это за человек.
— Да я знаю этого человека, который фигурой точь-в-точь погонщик волов, а лицом — теперь у меня нет в этом сомнений — вылитый Корсо Донати! — сказал Кавальканти.
— Это не он, его бы я ни с кем не спутал! — заверил Альберти.
— И это верно, — ответил Кавальканти, — это был не старый Корсо собственной персоной, а, скорее всего, его сын, Симоне!
— Да, теперь мы знаем покушавшегося!