Данте

Вейфер Рихард

Подеста и судья тоже заняли места за столом. Писец как раз заточил новое гусиное перо.

— Господа! — начал сер Канте. — Сегодня нам надлежит вынести несколько приговоров, причем обвиняемые облегчили нам задачу, заранее покинув город. Жаль! Я с удовольствием дал бы познакомиться с радостями наших пыточных камер прежде всего этому ловкому на язык поэту Данте Алигьери, чтобы у нас в руках оказалось его личное признание в собственных грехах!

— В этом нет необходимости, господин подеста! — поспешил заверил его судья Паоло. — Я уже успел набросать вполне подходящий приговор. Позвольте зачитать?

— Прошу вас!

— Сперва я должен заметить, что счел за благо, так сказать, свалить всех государственных

преступников, о которых идет речь, в одну кучу. Что не подойдет одному, может принять на свой счет другой.

— Прекрасно! Что же вы ставите им в вину?

Паоло придал своему лицу предельно строгое, официальное выражение, на какое только был способен, и монотонно принялся читать:

— «По решению банниторов общины Флоренция и от имени подесты республики, Канте де Габриели из Губбио, вступает в силу следующий приговор, составленный по поручению Паоло из Губбио, исполняющего обязанности судьи, двадцать седьмого января текущего, 1302 года во время понтификата святейшего отца Бонифация VIII: Пальмиро де Альтровитис из квартала Бурген, Данте Алигьери из квартала Сан-Пьетро-Мадджоре, Липо Бече из квартала, что за рекой Арно, и Орландуччо Орланди из квартала Домторес обвиняются в совершении перечисленных ниже преступлений: мошенничество, незаконное обогащение, вымогательство денег или иных предметов, взяточничество, в частности при избрании чиновников и назначении на должность властей на территории Флоренции и всей республики, присвоение части доходов республики, оказание сопротивления Папе и господину Карлу Валуа, нарушение мира в городе Флоренция и внесение разлада в партию гвельфов, поощрение междоусобной борьбы в городе Пистойя и, наконец, изгнание нескольких предводителей местных черных гвельфов, верных приверженцев Святой Римской Церкви.

Обвиняемые были, согласно установленному порядку, вызваны жезлоносцем флорентийской общины, однако не явились, а предпочли быть заочно приговоренными к денежному штрафу в сумме пяти тысяч малых золотых гульденов с человека. Вследствие своей неявки обвиняемые призваны виновными и помимо упомянутого штрафа в пять тысяч малых золотых гульденов приговариваются к возврату незаконно полученных ими денежных сумм, дабы они пожали то, что так обильно посеяли, и понесли заслуженное наказание за свои преступные деяния. Если же они не внесут наложенные штрафы в течение трех дней, считая со дня вынесения приговора, то вся их собственность и владения подлежат разрушению или отчуждению в пользу общины. Но даже в том случае, если кто-нибудь из них внесет указанный штраф, он тем не менее сроком на два года изгоняется из пределов Тосканы. В частности, четверо упомянутых преступников вне зависимости от того, заплатят они указанные штрафы или нет, навечно заносятся в документы общины как мошенники, фальсификаторы и торговцы должностями и навечно лишаются всех должностей во Флоренции и республике, а также признаются запятнавшими свою честь».

Подеста удовлетворенно кивнул:

— С этим делом вы справились превосходно!

Заметив тем временем сомнение на лице нотариуса, он сказал:

— Ну, мой милый Бонора, я вижу у вас на лице такое скептическое выражение! Вы находите в этом приговоре какие-то недостатки?

— Всего один, господин подеста! Думаю, вряд ли хоть один флорентиец поверит, будто Данте Алигьери совершил те преступления, в которых его здесь обвиняют. Мошенником и фальсификатором его никто не считает. Единственное, что тут верно, и это отметят, так его сопротивление Папе и миротворческой деятельности принца Карла.

— И это сопротивление, — прервал его подеста, — многие склонны поставить ему не в вину, а, напротив, в заслугу перед государством! Вы совершенно правы, мессер Бонора, но дело ведь вовсе не в том, подойдет весь этот перечень грехов к Алигьери или нет. Главное, что он осужден по всем правилам

и в глазах общественности уничтожен. Кто пришел первым в политической гонке, тот прав; кто проиграл — не прав. Если лежащего на земле топчут ногами, что толку, если он будет твердить про себя, что совесть его чиста! Впрочем, господам осужденным достаточно внести свои пять тысяч гульденов, и все будет в порядке!

При этом замечании нотариус и судья громко расхохотались, в то время как писец, сознавая свое подчиненное положение, позволил себе лишь фамильярно осклабиться.

Каким шутником может быть, однако, этот новый господин подеста! Это же надо, заявить, что Данте и его подельникам достаточно лишь внести деньги! Вот бедняги! Чернь, возглавляемая Корсо Донати, неплохо их порастрясла, а о Данте было, кроме того, известно, что за ним еще числилась куча долгов.

Судья Паоло похвалил своего земляка-начальника:

— Уважаемый господин подеста совершенно прав. К тому же многолетний опыт подсказывает мне, что совсем не вредно построить приговор на нескольких пикантных преступлениях, даже если осужденный никогда их и не совершал. Ибо множество людей, которые, как правило, туповаты и склонны повторять чужое мнение, будут говорить: если суд поставил в вину осужденному такие преступления, значит, он их и в самом деле совершил!

В заключение подеста сказал:

— Я сожалею только об одном: что мы не имели возможности сразу же сжечь этого Данте живьем на рыночной площади, но я надеюсь, что тоска по родине еще раз приведет его во Флоренцию, и тогда этот великолепный спектакль все же состоится!

Все, кто только мог, отправились в этот послеполуденный час на Арно. Прошло уже восемь дней, как река замерзла, и поскольку каждый стремился не упустить зимние холода, которые редко достигают во Флоренции такой силы, не проходило ни одного дня, чтобы на льду реки не устраивался великолепный праздник. Камбио да Сесто со своими домочадцами тоже старался не упустить столь редкую возможность. Мессеру Камбио представлялось, что Небеса именно ради него сковали воды Арно таким ледяным панцирем, чтобы вся Флоренция могла видеть, каким радостным и довольным — что явно свидетельствовало о чистой совести — чувствовал себя еще недавно столь ненавидимый и презираемый всеми торговец шелком Камбио, расхаживающий среди сограждан с гордо поднятой головой.

Удовлетворение и счастье испытывала и Лючия, когда, закутавшись в теплые меха, она вместе с родителями ступала по хрустящему под ногами песку, которым был обильно посыпан гладкий ледяной покров реки. Она как ребенок радовалась покрасневшим от мороза носам, пару, который вырывался изо рта во время разговора, сосулькам на бородах мужчин и аппетитному запаху жареной свинины, которая предлагалась и здесь же поглощалась, запиваемая изрядным количеством превосходного тосканского вина. Но еще больше, нежели эти внешние приметы зимы, радовало ее то, что никто из обширного круга знакомых родителей не выказывал в отношении отца ни малейшего признака неприязни и неуважения, напротив — многие приветствовали богатого купца с подчеркнутым дружелюбием и подобострастием. Будь Лючия немного поопытнее в особенностях общественной жизни, она бы поняла, что многие видят в ее отце «перспективную персону», расположением которого лучше заручиться заблаговременно.

Поглощая вкусную жареную свинину и запивая ее вином, горожане обсуждали последние новости в жизни Флоренции. Кто пока еще был не в курсе дела, узнал о том, что Симоне Донати, убивший в канун Рождества собственного дядю, получил во время схватки опасную рану, от которой в ту же ночь и скончался. Рассказывали, что его отец Корсо был сильно удручен потерей сына, который был ему помощником во всех злодейских делах; другие утверждали, якобы Корсо Донати дал клятву убить всех членов рода Черки.