Дантон
Шрифт:
В прежнее время Гора лишь защищалась против Жиронды. Теперь она переходит в наступление.
«Государственные люди», объятые страхом и злобой, ищут ответные меры. До сих пор все их попытки свалить вожаков Горы — Марата, Робеспьера, Дантона — не приводили ни к чему. Дантона и Робеспьера в особенности. Марат, конечно, более уязвим: его боится «болото». Сейчас есть и предлог — автором якобинского адреса от 5 апреля был, по слухам, именно Друг народа!
Ну что ж, надо бить по Марату.
И жирондисты, опираясь на «болотных жаб»,
«Ваша собственность, — вещает Петион в «Письме парижанам», — находится под угрозой, а вы закрываете глаза на эту опасность. Готовится война между собственниками и теми, кто не имеет собственности, а вы не предпринимаете ничего, чтобы предупредить ее. Несколько интриганов, кучка заговорщиков, предписывают вам законы, вовлекают вас в безрассудные авантюры, а у вас не хватает мужества оказать им сопротивление… Парижане, выйдите, наконец, из летаргии и заставьте этих ядовитых насекомых вернуться в свои гнездилища…»
Напрасные старания.
«Государственные люди» забывают, что столица и новые революционные учреждения находятся под контролем Горы, Коммуны и санкюлотов.
Революционный трибунал оправдывает Друга народа, и простые люди, увенчав своего героя цветами, торжественно возвращают его в Конвент.
А агитация среди богачей… Она, конечно, имела бы успех, но беда жирондистов заключалась в том, что теперь все богачи Парижа находились под прицелом бедняков.
Секции бурлили. Столица готовилась к новому восстанию.
Чем же отвечает Жорж Дантон на все эти события? Что делает недавний триумфатор в эти горячие дни?
Он не молчит. Он по-прежнему грохочет в Конвенте и Якобинском клубе, он не жалеет ни громких слов, ни страстных призывов.
Четвертого апреля Жорж выступает по поводу реорганизации Комитета общественного спасения, пятого — с требованием расширения прав Революционного трибунала, двенадцатого — в защиту свою и Марата, тринадцатого — по вопросам международного положения.
Каждая из его речей энергична, действенна, как всегда.
И все-таки кажется, будто какая-то частица прежнего Дантона, Дантона-«сентябриста», осталась за гранью, обозначенной 1 апреля.
Словно вдруг он в чем-то усомнился, над чем-то задумался, крепко и напряженно. И вот за громкими словами нет уже больше «громкого» содержания.
Призывы Дантона становятся все более скромными.
А со второй половины апреля он почти полностью смолкает — он не выступает более по главным, боевым вопросам.
В прежние времена политическая активность Жоржа неизменно усиливалась по мере роста народного подъема. Теперь в первый раз от начала революции народный подъем не вызывает энтузиазма Дантона. Чем ярче разгорается подготовка нового восстания, тем глубже уходит Жорж Дантон в свою скорлупу.
Он — в авангарде Горы? На вершине революционной власти? Этого не видно. Этого не чувствуется.
Теперь в авангарде движения стоят другие люди.
Уже
В епископском дворце был сформирован главный организационный центр будущего восстания — Революционный комитет. Комитет поспешил наладить связь с Парижской коммуной. Шомет и Паш были вполне солидарны с членами Комитета. Они занялись организацией вооруженных сил столицы и общей подготовкой к проведению «чрезвычайных мер».
К этому времени союз между монтаньярами и «бешеными» вполне оформился. Ру и Варле поддержали монтаньяров в их борьбе за демократический проект новой конституции. Гора, со своей стороны, несмотря на упорное сопротивление бриссотинцев, добилась проведения законов, отвечающих требованиям широких народных масс: 4 мая был установлен единый максимум твердых цен на зерно, а вслед за этим издан декрет о принудительном займе у богачей.
Все это не могло не ускорить естественный ход событий.
В этих условиях новое правительство — «Комитет Дантона» — напоминает о себе в крайне осторожной форме. Комитет всячески пытается найти выход за счет компромисса. Его руководитель давно уже отчаялся в дружбе с Жирондой — и больше ее не желает, но вовсе не стремится к полному разгрому умеренной фракции Конвента.
Вместе с тем, однако, Дантон боится скомпрометировать себя в глазах революционеров-якобинцев. Жорж знает, что, хотя монтаньяры восторженно обнимали его после речи 1 апреля, ему вряд ли забудут колебания пяти прошедших месяцев.
И вот великий мастер лавирования придумывает новую тактику, с его точки зрения наиболее отвечающую новым сложным условиям.
Как депутат Конвента он изредка и в весьма лаконичной форме поддерживает революционные меры. Его мощный голос раздается и при обсуждении отдельных статей конституции и при вотировании закона о прогрессивном налоге.
Но как глава правительства он молчит, и не только молчит, но и, по-видимому, пребывает в совершенном бездействии.
Впрочем, так ли это?
Нет, Дантон не бездействует, но теперь он предпочитает действовать тихо и незаметно, по возможности через других лиц.
Главным рупором его политики становится лицемер, готовый на все услуги, член Комитета общественного спасения Бертран Барер.
Взбешенная своими неудачами, Жиронда закусывает удила. 18 мая она пытается, опираясь на робкое «болото», низвергнуть Парижскую коммуну и собрать в Бурже заместителей депутатов.
Конечно, низвергнуть Коммуну теперь вряд ли кто был в силах. Но собрать заместителей депутатов — значило поднять во Франции армию федерализма. Это была бы гражданская война. Ибо жирондисты знали, что в департаментах юга и юго-запада они полные хозяева. Знали они также, что именно в эти дни в Лионе, Тулоне и Марселе подготавливались контрреволюционные мятежи.