Дар Афродиты

Теплая погода, не характерная для конца марта, преследовала купца третьей гильдии Акинфия Герасимовича Одарченко, начиная от границ Франции, где он приобрел по случаю бургундского и анжуйского вина да отменных устриц из самого Лангедока note 1 .

С одной стороны, конечно, теплая погода и солнышко радовали: раньше обычного началось таянье снегов, запели птички, душа возжелала любви. С другой стороны — дороги пришли в полную негодность, даже европейские, не говоря уже про российское бездорожье.

Но если по чистоплюйной Европе можно было хоть как-то передвигаться, то на территории Российской империи купцу Одарченко досталось сполна. Мало того, что возки увязали в хлюпающей жиже, так и солнце житья прямо-таки не давало. Оно словно соблазняло купца остановиться и немного отдохнуть, пропустить рюмку, другую водочки с соленым огурчиком да квашеной капусткой…

И Акинфий Одарченко не устоял, сдавшись на милость судьбе и случаю. Подъехав к постоялому двору в Брянской губернии, от которой уж до Калуги было и рукой подать, купец отдал приказ всем отдыхать. Возницы, его помощники, были рады, так как непомерное тепло и дорожная распутица довели их до полного исступления. Возницы мечтали лишь об одном: раздеться, помыться в бане и пропустить водочки, на худой конец — кваску или медовухи.

Купец еще раз осмотрел три возка, проверил товар: ящики с бутылками лежали в ряд, накрытые старой медвежьей шкурой, которая при пересечении французской границы в Понтарлье вызвала всеобщее восхищение местных пограничников.

— Эх, французы, вашу душу, бога мать! Умеют же упаковывать, подлецы, — не без удовольствия заметил купец.

Затем он подошел к третьему возку, где в бочке «ехал» особый сорт редких лангедокских устриц, взращенных природой в водах Средиземного моря. Акинфий открыл бочку и убедился, что лед, которым переложен столь ценный товар, не растаял, и в сохранности позволит дарам Лангедока благополучно добраться до имения графа Астафьева, что недалеко от Калуги.

Купец закутал бочку ватным одеялом, дабы то не позволило непрошенному весеннему теплу подпортить его товар. Он очень рассчитывал привезти вина и устрицы в срок, ведь это позволило бы ему и впредь поставлять графу Астафьеву деликатесы и вина из Франции.

Акинфий снял шапку, вытер ею потный лоб и позволил себе немного помечтать: «Вот не подведу графа, а там его знакомые из Калуги потянутся: мол, Одарченко, привези и нам редкостного кушанья… Так и нанять можно людей и самому по дорогам не болтаться, а делами в конторе заниматься. А там, глядишь, расширить можно дела-то и во вторую гильдию махнуть!»

С такими мыслями купец Одарченко проследовал к распахнутым дверям постоялого двора. Оглянувшись, он еще раз убедился, что возки стоят в тени, и товар весь защищен от солнца должным образом.

Возницы шли за купцом. Тот сел на свободный стол, жестом пригласив своих подчиненных. Появилась немолодая хозяйка в замызганном холщевом переднике.

— Голуба! — обратился к ней купец. — Мы проделали долгий путь: аж через всю Европу! Чем попотчуешь?

Хозяйка передернула плечами:

— Нетто через всю Европу проехались? Небось и басурманов видели?

Купец и возницы дружно рассмеялись.

— Да почитай, что так и есть. Только басурмане —

в Турции али еще где. В Европе же народ умный да благородный, все больше католического вероисповедания, ну почти как мы — православные, только крестятся двумя перстами, да бабы ихние без платка в храм ходят.

— Ох, грех-то какой… — хозяйка перекрестилась. — Прямо-таки и без платка.

Акинфий кивнул.

— Корми нас хозяйка, а то солнце больно печет. Да ранним утром в путь выдвигаться нам надобно. А то товар попортится.

— А что везете-то, люди добрые? Коли не секрет? — не унималась любопытная баба.

Неожиданно появился хозяин:

— Прасковья! Хватит лясы точить с торговым людом. Лучше покорми их.

Женщина, наконец, поинтересовалась:

— А что будете кушать?

Акинфий крякнул в предвкушении сытной привычной еды.

— Борща на всех, гречки пареной, огурцов соленых, капустки, хлеба поболе да штоф водочки.

Возницы довольно переглянулись.

— Спасибо, хозяин…

— Чего уж там, — отмахнулся купец. — Вот довезти бы всех энтих устриц в целости да сохранности… Не ровен час стухнут по дороге. Ладно, пошамкаем по-быстрому, отдохнем да снова — в путь.

Хозяйка принесла жбан борща, за ней последовала девка с тарелками и ложками.

— Кушайте, гости дорогие!

— Благодарствуйте, — ответил купец и, перекрестив рот, махнул стопку водки, после чего начал хлебать наваристый борщ. Возницы последовали его примеру.

Ночевал купеческий обоз на постоялом дворе. Акинфий и возницы спали непробудным сном — усталость и водка сделали свое дело. Но весна не дремала даже ночью, слегка растопив лед в бочке с устрицами.

Утром выспавшийся и довольный купец вышел на улицу. Светало, пахло свежестью, талым снегом и тем, что заставляет весной все живое пробуждаться и тянуться друг к другу.

Акинфий подошел к возу с «заграничным деликатесом», решив проверить его сохранность. И какого же было его изумление и негодование, когда он обнаружил, что верхний слой льда подтаял.

— Ах, вашу душу, богову мать! — ругался он. — Не уберегли!

Возницы бросились к своему благодетелю.

— Чаго, хозяин, стряслось-то?

— Ох! Прихватило теплом энтих французских улиток! Протухли небось! Что же делать мне? — сокрушался в сердцах купец.

— Да ты, хозяин, погодь причитать-то… Дай-кось глянуть-то… — Молодой возница открыл бочку и повел носом, стараясь уловить запах. — Ничего с ними не станется, чуть пованивают, делов-то… Не сокрушайся, хозяин. Может быть, повар-то графский не почует запашок?

— Ох, Матерь Божья! Как не почувствует? — удивился купец.

— Да так… Смотри, хозяин. — Возница запустил обе руки в бочку. — Сейчас перемешаем сверху-то, а под низом все в порядке. Чай не унюхает никто…

Купеческий обоз, наконец, достиг Калужской губернии. Через три часа езды по чавкающей лесной дороге, открылись графские поля и усадьба, величественно возвышавшаяся на холме, рядом с ней — домовая церковь.

Акинфий перекрестился.

«Вот и Астафьево-Хлынское… Господи помоги… — взмолился он. — Сделай так, чтобы графский повар и управляющий ничего не заметили и не почуяли. А я уж Господи, в церкву схожу, свечей самых дорогих поставлю, денег пожертвую. Чаго еще-то? — задумался купец. — Ну, словом, Господи сделаю много добрых дел…»