Дар Сатаны
Шрифт:
— Я, знаете, показал ей аршина два от полу и спрашиваю: вы видели такого петуха? Она говорит: нет. Я, говорю, тоже не видел! Хохотали весь вечер!
Федор Андреевич улыбнулся.
— Да, знаете ли, — уже с серьезным видом сказал Тигров: — она больно развязна была. Невозможно! Надо было срезать! Ну я ее: чик!.. — и он, сделав соответствующий жест, опять засмеялся.
Чай отпили; закурив папиросу, Федор Андреевич вышел пройтись по коридору. К нему подошел Хрюмин, невысокого роста с сгорбленной фигурою и низко наклоненной
— Жалко, что ты от Штрицеля ушел вчера рано, — сказал он: — было весело!
— А что?
— Так. Он стихи забавные читал, потом Юматов пел.
— Волком выл?
— Нет, пел, — и он захихикал.
— А ты долго сидел?
— Нет. Катька домой захотела. В десять ушли.
Катькой он звал свою жену, и это тоже очень нравилось Федору Андреевичу, как проявление добрых товарищеских отношений к жене.
Подле бухгалтерской они встретили Жохова, настоящего слона, старавшегося держать себя по-светски.
— Ах, братцы, — воскликнул он дружески: — какая вчера у графа Заметова игра была! — и при этом он оглянулся на проходивших мимо чиновников.
— В макао? — вертя головою, спросил Хрюмин.
— Ну, понятно! По 200 рублей рвали!
— Ты-то что сделал?
— 65 выиграл! — и лицо Жохова осветилось самодовольной улыбкой.
«Славные ребята, — думал Федор Андреевич, возвращаясь к своему столу и садясь за работу. — Честнейшия души, открытые, добрые!..»
И, всеми довольный, он погрузился в составление какой-то бумаги.
Когда он окончил составление этой бумаги, часы уже пробили пять, и служащие, торопливо прощаясь друг с другом, вереницею потянулись по коридору к лестнице.
— Федор Андреевич! — раздался оклик Чемоданова.
Федор Андреевич быстро встал и прошел в комнату своего начальства.
Чемоданов движением головы указал ему на стул и заговорил скрипучим голосом:
— Я вас пригласил, чтобы порадовать. Вы давно у меня служите и остаетесь, собственно, без движения. Так вот…
Он побарабанил пальцами по столу и продолжал:
— От нас Якова Валентиновича берут. В финансовое отделение… так я решил ходатайствовать о вас. Думаю, что вы оправдаете мой выбор…
Федор Андреевич покраснел от удовольствия и торопливо ответил:
— Я никогда не манкировал службою, теперь же… поверьте… всегда… — он сбился и замолчал.
Чемоданов изобразил на своем лице нечто вроде улыбки и сказал:
— Ну, и отлично! Только до поры до времени это секрет!
Он протянул руку Федору Андреевичу, и тот вышел из его кабинета сияющий, как праздник.
В коридоре с ним сравнялся Жохов.
— Что это ты такой?
Федор Андреевич не удержался.
— Повезло сегодня, — сказал он радостно: — у нас, оказывается, Горлова переводят; так Чемоданов меня на его место!
— Тебя?! — вспыхнув, воскликнул Жохов, но
— В финансовое отделение!
— Это к Сербину? А! Чемоданов уже просил за тебя?
— Нет, собирается.
— А! собирается. Ну, поздравляю, дружок, поздравляю! Ты не болтай только никому! — тихо прибавил он и подошел к вешалкам.
Федор Андреевич дружески кивнул ему и стал поспешно одеваться.
Был вторник, и он обедал у Чуксановых.
Проезжая мимо кондитерской, он остановился и купил коробку конфет.
Чуксановы жили на Петербургской стороне, в собственном, очень хорошеньком домике.
Все семейство состояло из отца, матери, дочери и сына, и, понятно, для Федора Андреевича вся притягательная сила заключалась в дочери, хорошенькой Нине Степановне, которая два года, как окончила гимназию и ходила от нечего делать на музыкальные курсы.
Сам Чуксанов, Степан Африканович, служивший интендантом в славную турецкую войну, вышел в отставку после кампании и, приобретя недвижимость на Петербургской стороне, облекся в халат и поселился безвыездно в задней комнатке своего домика. Небольшого роста, круглый, как шар, с крошечными, седыми баками на пухлом лице, он казался олицетворением добродушия, а между тем старожилы Петербургской стороны вспоминали былые годы, когда к нему вереницею шли убогие отставные чиновники и вдовы с пенсионными книжками, и говорили, что ни отцы их, ни деды не знавали такого скареда и кровопийцы.
Его жена, Глафира Иларионовна, высокая и сухая, как щепка, всегда в темном платье и крахмальном чепце, с лошадиною физиономией и нежным расслабленным голосом, казалось, весь остаток своей жизни посвятила посту и молитве; а, между тем, соседи единодушно заявляли, что не было и не будет такой сплетницы, как эта Чуксаниха, а прислуга при всяком случае заявляла в мелочной лавочке, что Господь Бог за грехи определил ее на такое каторжное место.
Зато дети их, сын Анатолий, студент-медик 5-го курса, и 20-ти летняя Нина пользовались в околотке уважением.
Федор Андреевич репетировал Анатолия, когда тот был в шестом классе, и с той поры привязался к семье Чуксановых, главным образом, к Нине, этой красивой девушке с энергичным взглядом карих глаз, с характером несколько резким, но, как казалось Федору Андреевичу, идеально-прекрасным.
В этот день он, по обыкновению, провел прекрасно у них время. После обеда старики пошли отдохнуть, а он остался вдвоем с Ниной. Нина играла. Свет лампы, прикрытый абажуром, слабо освещал комнату. В комнате было тепло, уютно, и искусная игра Нины погружала ум в сладкую мечтательность. Федор Андреевич не сводил с нее глаз. Она сидела прямо, с устремленным вперед недвижным взглядом, и ее изящный профиль казался драгоценной камеей на темном фоне обоев.