Дар Седовласа
Шрифт:
Ругивлад ведал, есть разные духи. Светлые альвы дружественны богам и людям. Темные - не то что враждуют с кем-то, а просто свыклись с первозданным сумеречным жилищем. На белый свет их калачом не заманишь. Фредлав сказывал, что небесные альвы обликом прекраснее солнца, а темные чернее смолы, хотя ни тех, ни других с роду не видывал. Стрибы - так и вовсе невидимки, поди - угляди!
– Пить подай!
Стон доносился из глубины леса. Вот, опять!
– Воды! Пить мне!
"Зашиб-таки кого-то, громила!" - выругался про себя герой и, перебравшись через стволы поваленных зеленых гигантов, углубился
Ветра предпочли резвиться на просторе и не преследовали смелого человека.
– Пить подай! Воды!– снова услышал Ругивлад.
На пригорке, раскинув руки, лежал мощный старец. Не старик - великан! Одна ладонь его, судорожно сжимая и разжимая пальцы, рвала мох, густо покрывавший пригорок. Во второй - был крепко зажат длинный и, наверное, тяжелый посох с яхонтом на конце. Сей камень никак не вязался с грязными, прожженными до дыр серыми одеждами пилигрима. Голая грудь старца тяжело вздымалась. На ней во всю ширь багровел овальный след, какой случается только после хорошего удара булавой или боевым молотом о доспех.
Ругивлад приблизил флягу к губам раненого, туда влезло бы полведра, но старик живо опростал ее. У него было смертельно усталое, но все-таки довольное лицо победителя. Копна седых нечесаных волос и лопата бороды внушали почтение к годам.
Он медленно открыл очи, и словен, едва заглянув в них, отшатнулся и выронил флягу.
Дед приподнялся, что-то глухо проворчал и запахнул одежды, так, чтобы никто не увидел следы от удара. Затем оперся на посох, показавшийся теперь словену настоящим копьем, и выпрямился, восстал, точно от сырой земли да воды колодезной прибыло невероятной силищи. А росту он оказался великого. Макушкой Ругивлад едва доставал старцу до подбородка.
Неожиданно земля разверзлась под ними, и началось стремительное падение вниз, вниз... В самую бездну, в самую тьму! Следом поползли и ухнули в пропасть опавшие листья, сучья, ветки, хвоя... Мелькнули змеями корни.
– Ах ты, черный колдун! Вот так угораздило!– только и успел подумать Ругивлад, а под ногами снова была твердь - холодный, как лед, камень, и ничего более.
– Спасибо, добрый молодец! Не оставил меня в беде!– сказал старик, отряхивая лохмотья.
– Не за что!– буркнул словен, но прикусил язык.
Тяжелый бас Старца, отразившись в сводах глубинной пещеры, наполнил пространство. У Ругивлада аж мурашки пошли по коже.
Он сделал охранительный знак.
– Не стоит бояться, Ругивлад!– улыбнулся ведун.
– А я и не страшусь!– отвечал словен, уже ничуть не удивившись, что незнакомец назвал его, - Но береженого Род бережет!
Ведовство, как учили волхвы, - особый дар, ниспосланный богами. И тот, кто разумел волшебный язык первозданного мира, кто мог, наблюдая, мудро толковать всякие проявления его, начиная от трели птицы и журчания ручейка до лунного затмения, мерцания звезд и прочих примет - этот человек становился вровень с дарителями. Он не только помнил истинные имена, но и получал право давать их вновь. "Ведать" означало владеть высшим знанием, которое связывало ведуна, его род с могучими стихиями и Правью, таящейся за всем сущим.
– Если прознал мое имя - не откроешь ли свое? Иль, опасаешься?
– Отчего же!– отвечал колдун, улыбаясь, и продолжал, нараспев, -
"А что, ежели и впрямь спросить Его?!"
Не успел словен так подумать, как потянуло в сон. Ругивлад клюнул носом. Веки налились свинцом:
"Врешь, колдун! Нас не так-то просто взять!" - решил словен.
Но стоило лишь на пару мгновений сомкнуть ресницы - а может и не на мгновений - и Ругивлад всей кожей ощутил, все вокруг пропитано древним, неподдающимся никакому противодействию колдовством. Повеяло могильным холодом, смертный почуял - подземный мир меняется...
И вдруг, Дрема отступил, в сон больше не тянуло, а очам предстало...
– Прах Чернобога*!
(* Чернобог - бог Нави, бог Нижнего Мира и мертвой, но ожидающей нового превращения, природы. Его капища по-видимому находились близ Чернигова. Один из эпитетов Велеса, посмертный судья. В Авесте есть точное соответствие паре Чернобог-Белобог - это Ангхро-Манью и Ахура-Мазда).
Сколь бы неожиданными не оказались превращения, Ругивлад успел выхватить меч быстрее. На троне торжественно восседал старый кудесник, по такому случаю одетый в грубую черную суконную хламиду. Он был бос, огромные белые ступни, столь же белые длинные костлявые пальцы, смертельно бледное лицо под зловещей тенью глубокого капюшона придавали сходство с навием. Сверху падал тусклый зеленоватый свет.
– Мне известно, что за дело у тебя в Киеве, - невозмутимо продолжал Старый Старик, будто и не пытал доселе гостя, - Но было бы неплохо, если б ты рассказал все с начала! Так сподручнее будет уважить и твою просьбу. Я добра не забываю.
Вот тут-то, почувствовав на себе испытующий взгляд чародея, герой и пожалел, что связался с ним.
– Присаживайся!– продолжил Седовлас, зевая, и указал на скамью, невесть откуда появившуюся в зале.
Ругивлад недоверчиво потрогал клинком дерево.
Стена пещеры подалась в сторону, три зеленых безобразных карла внесли блюдо, полное всякой всячины. Колдун выбрал себе большое краснобокое яблоко, и в широкой ладони кудесника оно заиграло всеми цветами радуги. Не церемонясь, старик вонзил в плод перламутровые волчьи зубы. Брызнул сок. Дед довольно крякнул и благосклонно кивнул слугам - те удалились.
– Что же ты, молодец, не ешь, не пьешь? Али брезгуешь?– осведомился он, смакуя плод.
– Прости, хозяин! Кусок в горло не лезет... Ты послушай-ка мою историю с самого истока. Мне таиться боле нечего. Я ведь беглец, но бегу от себя! С тринадцатой весны за мной повелось - сеять лишь тьму и разрушение. Сеять там, где их просто быть не должно. Все красивое, что попадалось на глаза, становилось в них мерзким, безобразным и безжизненным. Вернее - казалось мне таким, но если бы дело было только в этом. Я отталкивал тех, кто мог бы стать мне друзьями. Собаки спасались от меня, как чумные, и жалобно выли. Цветы, что я дарил, вскоре чахли и засыхали. Тогда я решил, что отмечен даром, который хуже самого уродливого иного клейма, я понял, что влеком страшной волной ненависти и смерти. Со временем ее хищная мощь грозила вырасти, неминуемо поглотив и моих ближних, и врагов. Воистину, то был черный дар.