Дар волка
Шрифт:
Отец Ройбена сидел в углу палаты и читал «Листья травы» Уолта Уитмена. «Ты жив, сын, а это самое главное», — говорил он время от времени, и ничего более.
Может, он и выздоравливал, но головная боль становилась все сильнее. Ройбен не мог полноценно спать и часто слышал чужие разговоры, не осознавая их смысла.
Голос Грейс, она разговаривает, наверное, с другим врачом.
— Я вижу изменения, конечно же, и понимаю, что это не имеет никакого отношения к вирусу бешенства. Свидетельств заражения нет, но, можете считать меня сумасшедшей, но, клянусь, у него волосы
Ройбен захотел спросить, о чем речь, но эта мысль пропала в потоке других, мучивших его.
Он лежал в койке и размышлял. Если обезболивающие притупляют восприятие, то это хорошо. Но пока что получалось, что они лишь погрузили его в заторможенное состояние, сбили с толку и сделали уязвимым перед внезапными вспышками воспоминаний. Он уже не слишком понимал, что он помнил на самом деле, а что ему причудилось. Все эти звуки его пугали. Даже посторонние запахи были способны вырвать его из неглубокого сна.
Пару раз в день к нему забегал отец Джеймс, всякий раз опаздывая из-за каких-нибудь дел в церкви. Времени у него хватало, по большей части, только на то, чтобы сказать Ройбену, что он выглядит все лучше и лучше и явно идет на поправку. Но Ройбен видел на лице брата нечто новое, ему незнакомое. Что-то, похожее на страх. Джим всегда старался защищать младшего брата, но сейчас это не было страхом за его здоровье.
— Скажу я тебе, выглядишь ты весьма здоровым и крепким для человека, пережившего такое, — как-то сказал Джим.
Селеста заботилась о нем изо всех сил, настолько, насколько он ей позволял. Она оказалась потрясающе изобретательной. Поила его диетической кока-колой через соломинку, поправляла одеяла и простыни, без конца вытирала ему лицо, помогала ходить по отделению, когда по распорядку требовалась прогулка. И раз за разом выходила из палаты лишь затем, чтобы позвонить в окружной суд. Возвращаясь, принималась убеждать Ройбена в том, что ему не о чем беспокоиться. Она делала все быстро и умело и, казалось, совсем не уставала.
— Медсестры называют тебя самым красивым из пациентов во всем отделении, — как-то сказала она. — Не знаю, что они тебе тут дают, но, клянусь, твои глаза стали темно-синими.
— Невозможно, — ответил Ройбен. — Глаза не меняют цвет.
— Может, это от сильнодействующих лекарств, — сказала Селеста. Она смотрела на него, не в глаза, а на них. От этого Ройбену стало несколько неуютно.
Разговоры о загадочном животном все продолжались. Не вспомнил ли он что-то еще, спросила Ройбена Билли Кейл, редактор, с которым он работал, гениальная женщина, исподволь заправлявшая всем в «Сан-Франциско обсервер». Сейчас она стояла рядом с его койкой.
— Нет, честно говоря, — ответил Ройбен, с трудом справляясь с дурманом обезболивающих и стараясь выглядеть нормально.
— Значит, это была не пума, ты уверен в этом?
— Билли, я же говорил, я вообще ничего не видел.
Билли была невысокой коренастой женщиной с аккуратно уложенными светлыми волосами, в дорогом костюме. Ее муж, девелопер на рынке
— Я вообще этого зверя не видел, — сказал Ройбен. — Только слышал. И, по звукам, это должна была быть огромная собака. Понятия не имею, почему она меня не убила. И понятия не имею, почему она там оказалась.
А вот это и было главным вопросом, так ведь? Зачем вообще это животное забралось в дом?
— Ну, эти братцы-наркоманы снесли половину того окна во всю стену, в столовой, — ответила Билли. — Видел бы ты фотографии. Что за парочка, убить родную сестру, да еще таким способом. И пожилую женщину в комнате в задней части дома. Боже правый! Ну, слушай, ты можешь продолжить работу над статьей, когда будешь в состоянии. По мне, так ты уже здоров, кстати. Что они тебе дают?
— Понятия не имею.
— Ага, ладно, тогда до скорого.
Билли вышла так же быстро, как и вошла.
Когда они остались наедине с Селестой, Ройбен по своей воле рассказал о том, что у него было с Мерчент. Но она и сама уже знала об этом. В газетах написали, как же без этого. Для Ройбена это стало ударом, и Селеста это почувствовала.
— Все не настолько плохо, — сказала она. — Ладно, давай забудем.
Она утешала его так, будто это он оказался пострадавшей стороной.
Когда Селеста предложила помощь юриста, Ройбен снова отказался. Зачем это надо? Напавшие избили его и ударили ножом, не один раз. И он остался жив лишь по страннейшей прихоти судьбы.
В этом он был почти что прав.
На пятый день после убийства он все еще был в больнице. Раны почти зажили, но профилактический курс антибиотиков продолжался. И у Ройбена закружилась голова, когда ему сообщили, что Мерчент завещала дом ему.
Она сделала это где-то за час до своей смерти, обговорив все по телефону со своими юристами в Сан-Франциско и послав им по факсу несколько документов. В свидетели она взяла Фелис. Документы подтверждали ее словесное распоряжение о том, что дом должен отойти в собственность Ройбену Голдингу, что она берет на себя все расходы по оформлению передачи права собственности. Ройбену остается только вступить в права, безо всяких условий. А еще она оплатила налоги и страховку на год вперед.
И даже сделала распоряжения насчет того, чтобы ее братьям выплатили деньги в том количестве, как если бы дом был продан.
Оригиналы документов нашли на ее столе, а еще список с пометкой «Для Ройбена», где она перечисляла местных подрядчиков, поставщиков и сотрудников по обслуживанию, с которыми ему предстояло иметь дело, обустраивая дом.
Последним ее звонком был звонок в Буэнос-Айрес, ее другу-мужчине. Она сообщила ему, что вернется раньше, чем собиралась.
А через семь с половиной минут после этого звонка раздался другой звонок, в службу 911. «Убийство, убийство», — сказали по телефону.