Дар
Шрифт:
— Да, — прохрипел голос старухи. — Ты — убийца.
— Не будем считаться, кто из нас отнял больше жизней, — холодно ответил архонт. — Если я кого и убивал, то врагов Империи. — «И святой веры», — хотел добавить он по привычке, но сообразил, что в данной ситуации это будет не слишком уместно. — А не мирных, ничего не подозревающих граждан.
— Я никого не убивала, — возразила узница. — Я даже не мешала вам верить в вашего Спасителя. Я просто хотела жить. Разве это преступление?
— Иногда преступление, — невозмутимо подтвердил архонт. — Ибо сказано в Писании: ворожеи не оставляй
— Писание! — презрительно каркнула ведьма. — Вы примете без возражений любую чушь, если она сказана в этом вашем Писании. Вас даже не смущает, что одни его части противоречат другим. Вам и в голову не приходит спросить почему. А тех, кому приходит, вы сжигаете на кострах…
— Изволь, я отвечу тебе почему. Потому же, почему не оставляют в живых волка, забравшегося в овчарню.
— Вот-вот. Овцы. Бараны. Стадо. Ваш любимый образ. Показательно, не правда ли? Язычники считают себя детьми богов, а вы — скотом. Между прочим, тебе не приходило в голову, что пастухи, стерегущие овец от волков, делают это вовсе не от большого овцелюбия? А исключительно для того, чтобы этих овец сначала стричь, а потом зарезать и съесть. И, между прочим, волк дерет не каждую овцу, а вот пастырь в конечном счете ни одной не упустит…
— Я пришел не за тем, чтобы слушать, как ты возводишь хулу на святую веру…
— Это я возвожу хулу? Разве я придумала понятие «паства»? Если кто-то сам называет себя бараном — пусть не обижается, когда за ним приходит волк, только и всего. С вами ведь нынче приключилось именно это?
— Кто из стражников рассказал тебе? — нахмурился архонт. Им было строго запрещено общаться с заключенными, а тем более — с обвиняемыми в ереси и колдовстве.
— Кто мог это сделать, если мне даже еду бросают через люк в потолке? — усмехнулась щербатым ртом узница. — Если, конечно, это гнилье можно называть едой.
— Понятно, — кивнул правитель. — Значит, только что ты созналась еще в одном акте колдовства.
— Ну да, конечно! Без колдовства уже и узнать ничего невозможно. А если бы даже и так — что плохого в колдовстве, дающем знания? Почему вы этого так боитесь?
— Женщина, я пришел не ради… — снова возвысил голос архонт.
— Да, да, — перебила старуха, — если могущественный правитель целой имперской провинции снизошел до визита к презренной еретичке, то, конечно, не ради философской беседы. А только потому, что этого правителя кто-то очень крепко и больно взял за задницу, а молитвы почему-то не помогают. Чтобы это сообразить, вовсе не требуется быть колдуньей, архонт.
Правитель медленно сосчитал про себя до пяти, обуздывая свой гнев. В тишине потрескивал факел.
— Город окружен варварами, — спокойно сказал архонт наконец. — Первые штурмы мы отбили, но это лишь потому, что враги еще не брались за нас всерьез. Следующего штурма нам не выдержать. И помощи ждать неоткуда.
— Так-так, — сухие губы раздвинулись в широкой улыбке, — значит, скоро и тебе предстоит узнать, каково сидеть на цепи в вонючей дыре? Изволь, я охотно поделюсь с тобой опытом…
— Я не дамся им живым, — сухо произнес правитель. — Но речь не обо мне. Речь о городе. Тысячи невинных людей. Женщины. Дети.
— Ну а я-то тут при
— Сделай то, за что тебя приговорили. Нашли на захватчиков чуму.
— Чуму-у? — ведьма явно продолжала забавляться. — Очень интересно. А не подскажешь, зачем мне это надо? Мне варвары ничего плохого не сделали. И вряд ли сделают. Зачем им искалеченная старуха?
— Ты получишь полное помилование. И столько золота, сколько сможешь унести.
— С вашей стороны было очень предусмотрительно переломать мне кости. Теперь я точно не смогу унести много.
— Я пришлю тебе лучшего лекаря.
— Работу одного твоего палача не исправить и десяти лекарям.
— Это не мой палач. Инквизиция подчиняется напрямую Святейшему Престолу. Я лишь формально утверждаю приговоры, — произнес архонт и тут же одернул себя: с чего это он должен оправдываться перед осужденной еретичкой?
— Так ты у нас ничего не решаешь? И при этом пытаешься давать мне какие-то обещания? Как ты можешь отпустить меня, если сказано: «Ворожеи не оставляй в живых»? Перепишешь Писание?
— В эту самую минуту, — глухо поведал архонт, — городской архив горит в огне. В том числе и все материалы по твоему делу. Конечно, потом ты должна будешь покинуть город. Но у тебя будет достаточно золота, чтобы обосноваться в любом другом месте.
— Так-так… Значит, ты все рассчитал. Ты, наверное, даже знаешь, сколько золота стоит каждая минута на дыбе. Каждая раздробленная кость и каждый вырванный ноготь. Знаешь? Лично составлял калькуляцию? Подойди ближе, архонт! Неужели ты так боишься меня даже сейчас, когда я едва могу шевелиться в этих цепях? Подойди и посмотри на меня! Ты знаешь, сколько мне лет? Или ты просто не глядя подмахнул пергамент?
— Двадцать шесть, — тихо ответил правитель. Он всегда относился к своим обязанностям добросовестно и был знаком с материалами дела. Сейчас она выглядела безобразной старухой, но на самом деле ей было двадцать шесть. И еще полгода назад она была красавицей.
— И каким же золотом ты надеешься расплатиться за это? — единственный глаз окатил его ледяным презрением. Затем узница отвернулась и замолчала.
— Не думай, что мне легко, — сказал правитель. — Вступая в сделку с нечистой силой, я навеки гублю свою душу! Это похуже, чем истерзанное тело…
— А знаешь ли ты, что стало за эти месяцы с моей душой?! Когда-то я верила в добро и красоту, в человеческий разум и во всю прочую высокопарную чушь. Теперь в моей душе не осталось ничего, кроме ненависти. И этого последнего тебе у меня не отнять.
— Да, я понимаю. Ты ненавидишь инквизиторов. Ненавидишь меня. Но подумай о тысячах горожан, которые ни в чем не виноваты. Подумай о таких же девушках, как ты, которые достанутся на потеху варварам…
— Эти твои невинные горожане и горожанки написали на меня донос. Лжесвидетельствовали в суде. И с удовольствием, как они уже делали не раз, пришли бы полюбоваться, как меня заживо сожгут на костре во имя Спасителя, любящего и милосердного. Так вот пусть он их и спасает. Во всяком случае, иное с его стороны будет свинской неблагодарностью — вы ведь уже принесли ему больше человеческих жертв, чем самому кровожадному языческому богу!