Дарители
Шрифт:
Наташа подтянула тренировочные брюки, которые были ей немного велики, взяла с подоконника сигареты и криво улыбнулась.
— Ну, продолжай — в-третьих, в-четвертых… у тебя ведь много пунктов, подпунктов…
Вита бросила ей зажигалку и снова спряталась за книгой, которую стоймя опустила на стол. Наташа поймала зажигалку и слегка прищурилась.
— Синий цвет, — произнесла она одними губами. — У полета синий цвет… но теплый синий… странно…
— Я не слышу, что ты там бормочешь?
— Говорю, так можно было и в глаз попасть. Так что же в-третьих?
— В-третьих, все нужно придумать так, чтобы это не зацепило никого из посторонних людей, просчитать любые случайности, малейшие детали, понимаешь? Чтобы получился как бы круг, в котором будем только мы и они —
— Но ведь ты даже не пытаешься ничего придумать! — негодующе сказала Наташа. — Ничего не пытаешься!.. Все время, что мы здесь, ты только и делаешь, что роешься в этих дурацких бумажках и пьешь! Ты все время пьешь! Сейчас только одиннадцать утра, а ты уже пьяная! За этот месяц ты превратилась в алкоголичку!
Она испуганно зажала себе рот ладонью, но поздно — слова были уже произнесены. Наташа не хотела этого говорить, но словно кто-то другой завладел ее голосом и губами, как это не раз бывало в последнее время, когда они с Витой ссорились ни с того, ни с сего. Ее щеки залила жаркая волна стыда — она вообще не имела права упрекать подругу в чем-либо после того, что она для нее сделала. Вита с грохотом опустила книгу на стол, и Наташа внутренне сжалась, ожидая, что та сейчас накричит на нее или запустит чем-нибудь. Но когда Вита заговорила, ее голос, слегка растянутый под влиянием алкоголя, оказался ровным и холодным, как и взгляд ее сине-зеленых глаза, и ладони ее спокойно легли поверх раскрытого словаря.
— Да, на этот месяц я — алкоголичка! Ничего хорошего, конечно, в этом, — она постучала ногтем по стакану, — нет. Но по мне это лучше, чем таблетки — всякие снотворные и успокоительные. Потому что я хочу какое-то время спокойно спать! Потому, что так я могу заниматься этими чертовыми письмами, не отвлекаясь на собственные переживания. Потому что… — Вита судорожно глотнула, и на мгновение в ее глазах мелькнул ужас. а правая рука непроизвольно поднялась к шее, но тут же испуганно отпрыгнула, — очень много этих «потому что». Кстати вот, между прочим, алкоголички мы обе! Только я пью водку, а ты свои кошмары и чужую грязь! Мне вот это, — ноготь Виты снова стукнул по стакану, — отнюдь не мешает видеть, как ты в себе копаешься до изнеможения, просчитываешь что-то. Как ты перед зеркалом сидишь — глаза в глаза. Как ты картину свою проклятую разглядываешь! Как у тебя рука дрожит, как ты пальцами в воздухе стрижешь, будто в них кисть или карандаш! Как ты на меня смотришь и на людей там, на улице, словно изголодавшийся пес на кусок мяса! Как ты постоянно пытаешься забраться к ним внутрь! И как тебя каждый раз после этого колотит. Рисовать хочется, да?! Ты думаешь, я тебя на улицу не пускаю только лишь из опаски засветиться?! Я тебя не пускаю потому, что боюсь — а вдруг ты свихнешься или сорвешься снова! У тебя такие глаза… тело здесь, а сама где-то ходишь… — Вита скривила губы — полупрезрительно-полужалостливо. — Да, мы с тобой на этот месяц алкоголички. Только знаешь, в чем между нами разница? Существенная разница? Я всегда могу отставить свой стакан в сторону и забыть о нем, это я и сделаю не сегодня-завтра. Вот так, — стакан от легкого толчка проехался по столику в сторону Наташи, которая сидела напрягшись, судорожно вытянув шею и приоткрыв рот. Розовая жидкость едва слышно плеснулась за прозрачным стеклом. — Отставить в сторону. А ты не можешь так сделать. Вот в чем разница. Мой стакан не управляет мной и он просто стоит в стороне. А твой — часть тебя!
Наташа вскочила и выкрикнула, еще не успев выпрямиться:
— Неправда! Ты сама… Ничего такого у меня нет, и на людей я смотрю нормально! Да, я хочу рисовать, но всегда этого хочу и прекрасно все контролирую — всегда! И ничего я не сорвусь! И мне это нисколько не мешает! Это ты зависима, а я… я…
— Ну? — Вита прищурилась. — Ну что ты?! Это вообще еще ты?! — она сдвинула брови, пытаясь остановиться, но, как и Наташу, ее тоже уже понесло. —
Наташа вздрогнула, и обжигающая, пьянящая волна гнева на мгновение отхлынула от нее — слишком похоже прозвучали слова…
Все эти люди так или иначе соприкоснулись с тобой — напрямую или через других людей. И теперь они больше не о т д е л ь н ы е, понимаешь? Они — ч а с т ь. Часть полотна.
— Это неправда, — прошептала она. — У меня нет никакого приступа! Ты просто напилась! Ты так и не поняла, что я хочу. Я хочу нарисовать тех, кто все это сделал — всех их вместе с хозяином! А потом… ты знаешь, что надо сделать потом… через какое-то время! Это будет лучший способ мести. А ты должна всего лишь придумать, как это сделать! Тебе вовсе не обязательно идти со мной. Ты должна только придумать…
— Да, только придумать, — медленно произнесла Вита. — Это и вправду была бы замечательная месть, и я действительно могла бы что-то придумать… если бы была уверена, что тебе на самом деле хочется мести.
— А чего же еще? — спросила Наташа с нервным смешком.
— Охоты. Обладания. Власти. Думаю, когда ты начнешь рисовать, ты и не вспомнишь о своей мести, не вспомнишь о Славе, обо мне, обо всех, кто уже умер, более того, ты забудешь даже кто тот человек, которого ты в данный момент рисуешь. Ты будешь наедине с темнотой и будешь наслаждаться ею, как хорошим вином, и тебе захочется все больше и больше этого вина. И рисовать ты будешь не ради мести или ради помощи кому-то, ты будешь рисовать только ради самого процесса. И я не знаю, что тогда с тобой будет и что ты тогда натворишь, мне страшно даже подумать об этом! Потому что я не знаю, кто ты сейчас!
Наташа, сжав пальцы в кулаки, пригнулась, точно кошка перед прыжком, и прошипела:
— Все это бред! Ты просто боишься меня! Боишься и ненавидишь из-за того, что случилось в Волжанске! Ты ведь на самом деле хотела меня пристрелить, ты вовсе не играла! Почему ты меня не убила?! Ты испугалась! Потому и напиваешься теперь, чтобы собраться с духом и…
— Заткнись! — Вита вскочила, тоже пригнувшись, и ее сузившиеся глаза бешено засверкали, и в глазах Наташи тоже загорелся дикий огонь. Казалось, они вот-вот набросятся друг на друга, но Вита вдруг, как-то обмякнув, опустилась в кресло и провела по лицу ладонью, словно сметая с него невидимую паутину. Когда она убрала руку, ее ресницы были мокрыми, а лицо — бесконечно усталым.
— Прости, — негромко сказала она. — Прости меня, Наташ. Я не хотела всего этого говорить. Я знаю, что тебе сейчас трудно. Забудь — это действительно бред.
— Нет, ты права, — пробормотала Наташа, прислонившись к косяку, — ты во всем права… это я… я не имела права… ты столько для меня сделала, а я… я… и после всего, что случилось, ты имеешь полное право…
— Я не ненавижу тебя. И не боюсь, — Вита потерла подбородок. — И я никогда не хотела и не захочу тебя убить. Я не желаю тебе ничего плохого, напротив — я очень хорошо к тебе отношусь, но сегодня… во всяком случае, пока, я думаю, нам не стоит больше разговаривать.
Наташа печально кивнула и шагнула за балконный порог. Обернулась.
— Вита, что с нами происходит? Ведь такого не было… раньше.
Вита подтянула к себе какой-то листок и сказала, не глядя на нее:
— Мы много пережили и переживаем до сих пор, мы с тобой существуем в отдельном собственном мире, постоянно на глазах друг у друга и этим постоянно напоминаем друг другу о том, что было, мы живем в постоянном страхе, в кошмарах и напряжении, а от этого люди и куда крепче нас звереют. Остается надеяться, что это пройдет. А теперь… пожалуйста, я хочу поработать.