Дарители
Шрифт:
Пистолет, уютно устроившийся в ямке между ее ногами и животом, приятно холодил разгоряченную кожу сквозь тонкое платье, его тяжесть обнадеживала. Скоро и она нырнет, но еще не время, не время… Она смотрела, улыбалась и смотрела, и кто-то смотрел из нее и вместе с ней, и ее губы шевелились, не ломая улыбку и ведя с ним беззвучный разговор.
— Смотри, любуйся. Сравнивай. Что твоя Дорога в сравнении с этим?! Примитив. Разве это сюжет для картины? Картина должна быть живой, и люди намного лучше жалкой полоски асфальта, согласись. Забавно, что при том, что с ними происходит, они совершенно не чувствуют боли. Им некогда чувствовать боль. Они слишком заняты своими чудовищами, которые успели очень по ним соскучиться. Тебе ведь никогда не приходило это в голову — не просто нарисовать порок, а изменить его, перевести на новый уровень существования? Нарисовать картину в человеке? Впрочем, о чем я спрашиваю — у тебя
Она восседала над бушующим морем мечущихся человеческих тел, и ее улыбающиеся глаза без труда отыскивали нужных людей. Они резко выделялись среди прочих — и не только своим поведением. Их лица плыли, шли рябью, словно туманные дымки, тела неуловимо менялись, обретали неестественную гибкость или, напротив, неповоротливость, все дальше и все безнадежней отодвигая от края их прежнего состояния. То, что вернулось, больше не желало быть частью чего-то, оно успело стать слишком индивидуальным, слишком самостоятельным, и теперь переделывало своих хозяев под себя. Лица искажались судорогой, мышцы затвердевали в гротескных и страшных гримасах, глаза уходили в глубь черепа или наоборот выпячивались из глазниц, растягивая веки; хрустели суставы, лопалась кожа, не выдерживая непосильного напряжения. У певицы, которая, спрыгнув со сцены, давно металась среди охваченной ужасом бестолковой толпы, раздирая каждого, кого удавалось, острыми ногтями, кожа между длинными, похожими на паучьи лапы, пальцами, превратилась в лохмотья, и руки напоминали изуродованные каркасы вееров. Лицо мужчины, забравшегося с ногами на единственный еще не опрокинувшийся стол, преобразилось в анатомический муляж для изучения кровеносной системы — все вены, артерии, даже капилляры чудовищно вздулись и пульсировали, казалось, все в разном ритме. Голова одной из беснующихся женщин вращалась под немыслимым углом, а ее лицо сползло влево по диагонали, будто размякший пластилин.
Казалось, безумие захлестнуло весь зал, хотя на самом деле оно скосило не больше двух с половиной десятков человек, остальные метались и кричали в бестолковой панике, толкая и топча друг друга. Большинство сумасшедших просто гонялись за гостями и друг за другом, словно изголодавшиеся волки, угодившие в овечью отару, воя, хохоча и разбрызгивая слюну. Но у некоторых безумие носило жуткую, неповторимую индивидуальность. Один из телохранителей Баскакова, в клочья разодрав на себе пиджак и рубашку, теперь сидел на скользком от крови и растоптанного угощения полу и с деловитым, сосредоточенным видом грыз собственную руку, захлебываясь пузырящейся на губах кровью и дрожа, словно в сильном ознобе. Сергеев, забившийся в угол, запрокинул голову и шарил пальцами в горле, запихнув руку в рот уже за границу запястья и упорно проталкивая ее все дальше, содрогаясь в жестоких рвотных спазмах. Какая-то женщина, совершенно голая, каталась по сцене и пронзительно визжала. Соня Баскакова с криком металась по залу, колотясь о стены, словно бабочка в банке, разбитое лицо заливала кровь, сломанная рука висела плетью.
Несмотря на сумасшедшую давку людям мало-помалу удавалось покидать зал. Кто-то выпрыгнул в окно, большинство добрались до холла и теперь, застревая в дверях, рвались на улицу. Выбежала в холл и одна из сумасшедших, и там завязалась отчаянная драка — обезумевшая женщина расшвыривала взрослых сильных мужчин играючи, даже не прилагая особых усилий. В конце концов все дело решил один из чьих-то телохранителей, всадив пулю в ее мутный, ничего не выражающий глаз.
Несколько человек пытались искать спасения на втором этаже, но на середине лестницы их встретили выстрелы, и после того, как один из них с воем скатился по ступенькам, зажимая рукой простреленное плечо, остальные кинулись обратно в зал, а Художник, смеясь, опустил пистолет. Его глаза горели, руки слегка подрагивали. В эту секунду он не помнил своего имени, не помнил прошлого, даже не помнил, что он человек. Мечта возрастом в несколько веков осуществилась. Он стал настоящим Творцом. Он стал частью собственной картины. Он был на вершине и в то же время он был там, среди них. Он мог убить и мог умереть сам. Он был восторгом и он был страхом. Он был силой и был болью. Он был криками и был агонией. Он был
Баскаков оказался в самом центре обезумевшей толпы и теперь дико озирался, пока оставшиеся немногочисленные охранники, обступив его, пытались расчистить дорогу к выходу. Краем сознания он уже понимал, что произошло, но поверить и принять это был не в силах. Как могло такое случиться?! Как она посмела?! Как смогла подобраться так близко?! И самое главное — где она?! Ведь она наверняка где-то в ресторане, спряталась и наблюдает, наслаждаясь местью. Но никого, хотя бы отдаленно напоминавшего Чистову, он не видел. Найти ее, найти… нет, сначала выбраться отсюда живым, но потом найти ее и уж тогда… Но что происходит с людьми, почему они так странно и страшно меняются… разве способна она была на такое?..
Один из охранников упал, сбитый с ног внезапно выпрыгнувшим откуда-то сбоку человеком, чье лицо и шею изрезала сетка бешено пульсирующих сосудов, а из плеча нелепым блестящим ростком торчала глубоко всаженная вилка. Прежде чем охранник успел что-то сделать, сумасшедший впился зубами ему в кадык. Эта картина, мелькнув перед Баскаковым, тут же исчезла, оставшись позади — они не остановились ни на секунду, продолжая пробиваться к двери. Как во сне он услышал грохнувший за спиной выстрел, почти потонувший в криках, и тут же остановился, точно очнувшись.
— Не останавливайтесь, сейчас выведем!.. — хрипло крикнул кто-то ему на ухо, настойчиво толкая вперед.
— Стойте, кретины! Где моя дочь?! Найдите Соньку, сейчас же! И Анну!
— Вот выведем вас и…
— Ищите, олухи!
Охранники с руганью развернулись, расшвыривая налетающих на них людей голыми руками — стрелять уже давно было нечем. Он с ужасом шарил глазами по сторонам, боясь увидеть изуродованные тела, но ни Сони, ни Анны нигде не было видно — может, дай бог, успели выбежать? Но сердцем Баскаков чувствовал, что это не так. Чистова, скорее всего, добралась и до них, и тогда они должны быть где-то в зале, превратившиеся в обезумевших зверей… много хуже, чем мертвые.
В воздухе расползался ощутимый запах гари — где-то в ресторане начался пожар. Людей в зале становилось все меньше, из холла долетали крики, чей-то хохот и звуки потасовки. Баскаков дернулся в сторону, увлекаемый охраной, и увидел Сергеева. Его помощник, съежившись, сидел в углу, глубоко засунув в рот собственную руку, точно пытался что-то отыскать внутри себя. Лицо посинело от удушья, страшно выпученные глаза смотрели точно на Виктора Валентиновича. Передернувшись, Баскаков отвернулся, и в этот момент откуда-то сверху долетел серебристый, переливающийся, странно знакомый смех. Он поднял голову и удивился, почему же не заметил Анну раньше. Женщина сидела на широких перилах балюстрады в изящной позе, свесив одну из ног в черной туфельке, и смеялась, глядя вниз, в зал. Она была хороша, как никогда, ее лицо раскраснелось, глаза сияли безумным огнем, платье сползло с правого плеча, слегка обнажив грудь, и Баскаков изумился неожиданно захлестнувшему его бешеному возбуждению. В таких-то обстоятельствах… не сошел ли он сам с ума?!
— Аня! — крикнул он изо всех сил. — Аня!
Она взглянула точно ему в глаза и захохотала еще громче, и сейчас нечто в чертах ее лица и безумных глазах казалось особенно знакомым. Где он встречался с ней? Когда? Чистова, несомненно, поработала и над ней. Только сейчас Баскаков заметил в руке Анны небольшой пистолет, небрежно смотревший дулом вниз, и ему пришло в голову, что, свихнувшись, она может убить и его.
— Притащите ее сюда! — крикнул он телохранителям. Но те не успели отреагировать на приказ — на них налетело сразу двое сумасшедших, один из которых, их недавний коллега, приобретя с безумием неестественную силу, в то же время не утратил профессиональных навыков. Охранники сцепились с ними, почти отшвырнув Баскакова себе за спину, и на какое-то время он остался один на один с той частью зала, в которой еще оставались бестолково метавшиеся люди.
Какой-то мужчина, приоткрыв рот и часто-часто моргая, шел прямо на него, пьяно раскачиваясь и держа сложенные ковшиком ладони на уровне живота. Вначале Баскакову показалось, что человек несет, бережно прижимая к себе, какие-то странные сизые мокрые сосиски, и только когда тот уже подошел вплотную, Виктор Валентинович с ужасом и отвращением сообразил, что мужчина поддерживает петли кишок, вываливающихся из распоротого живота. Кровь на его черной шелковой рубашке не была заметна, и зрелище казалось нереально обыденным, даже каким-то мирным.