Дариус Дорван. Наемник
Шрифт:
— Да кто их знает… — По лицу старосты было заметно, что он усиленно раздумывает — дело-то важное, всех касается. — Они же всегда в разных местах появляются. Но, наверное, лучше искать их там.
И он махнул рукой в ту сторону, где по уверениям Кабира находился его родной Визарант.
— Спасибо, уважаемый, туда и направимся, — сказал Дариус только для того, чтобы что-то сказать.
В ту сторону они поехали бы в любом случае, но эта деревня оказалась самой ближней к Голинтеру и почти по пути. Ну а уж коль знают по деревням, что они разыскивают долузсцев, так и вообще половина проблем
Как бы услышав его мысли, староста спросил:
— Надо вам чего?
И с облегчением выдохнул, когда услышал ответ:
— Спасибо, у нас пока все есть.
«Только что выехали, потратиться еще не успели. Даже Ториану, судя по всему, ничего не надо. Вон как его всю дорогу в седле пошатывало, Галуг даже предложил веревкой к коню привязать».
— Ну бывай, отец. Не приведи Гитур объявятся у вас долузсцы, так вы уж нам сразу сообщайте.
Староста часто закивал головой, очень довольный тем, что наемникам ничего не нужно. Вон их орава какая, попробуй прокорми, но и отказывать нельзя. Да и кому ими заниматься — все в поле, страда началась, и нужно успеть до непогоды. Староста взглянул на безоблачное небо, как будто бы не предвещающее дождя, и на всякий случай прошептал молитву Ширле, богине жизни и плодородия, прося ее о них не забывать.
Первый ночлег выпал на безлюдное место, деревень поблизости не оказалось.
Шедшая посреди леса дорога, больше похожая на тропу, вывела на поляну, сплошь заросшую лютиками. Лютик — цветок ядовитый, но любит он сырые места, и потому должна быть поблизости вода, обязательно должна, стоит только хорошенько поискать.
И ключ действительно нашелся. А что еще нужно, когда все необходимое возишь с собой?
Челей возился с котлами, Ториан сразу рухнул в траву, надеясь вздремнуть до ужина, остальные занимались кто чем, а Дариус решил не терять времени зря.
Приметил он небольшую полянку чуть в стороне от той, где они остановились на ночлег, туда и направился. Оружие должно стать продолжением руки, а для этого как минимум необходимо к нему привыкнуть.
Достав саблю из ножен, Дариус некоторое время смотрел на нее довольно скептически. Единственное, чем она его устраивала, — привычной для него балансировкой — центр тяжести смещен к первой, рубящей трети клинка.
А остальное…
И сталь не та, и рукоять тонковата, и гарда едва намечена, да и сама она на ладонь длиннее его Кунтюра. Эту саблю уж точно из-за спины не выхватишь, длины рук не хватит. Тяжелая, рукоять немного загнута в сторону острия, сабля создана именно для конной рубки, и много ею не пофехтуешь.
Дариус прочертил саблей в воздухе перед собой восьмерку, затем, выходя из нее, сделал полный оборот, нанеся диагональный удар сверху вниз, припав на выставленную вперед левую ногу. Оказавшаяся на пути сабли толщиной с руку осинка, зашумев листвой, воткнулась срезанным наискось стволом в землю, после чего завалилась набок.
Жестокое испытание для клинка, но пусть уж лучше он сломается сейчас, чем подведет в бою, столкнувшись с броней противника или подставленным навстречу мечом. Затем, крутанувшись
Скорость, главное — это скорость, она важнее всего другого. Если придать ускорение оружию, тем более такому тяжелому, будет в ударе и сила.
— Вот птичье перо, — учил его когда-то Сторн, вкладывая длинное красивое перо в руку совсем еще маленькому Дариусу. — Казалось бы, оно ничего не весит. Но если ты махнешь им так, как машут крылом птицы, то сразу почувствуешь сопротивление. А стоит только повернуть перо ребром, выходит совсем по-иному. Ты пробуй, пробуй.
И Дариус пробовал, чтобы в очередной раз убедиться в правоте слов своего учителя.
— Так и клинок. Раз махнешь неправильно, два, затем двадцать, тридцать — и все, силы уходят, а скорость теряется. Вся жизнь — она и есть именно в таких мелочах.
Первым мечом Дариуса была тупая, тяжеленная железяка, ее и поднять для удара трудно. И он махал ею, махал, перекладывая из руки в руку, чтобы дать отдых так и норовившей повиснуть плетью уставшей руке. Сторн тогда все удивлялся тому, что не чувствовал ученик разницы между правой и левой рукой, ими обеими действовать ему было одинаково удобно. Его учитель жалел о том, что не может научить Дариуса бою с клинком в каждой руке, потому что невозможно научить тому, чего не умеешь сам.
Искусству владения сразу двумя мечами Дариус обучался уже у старого Михельса, и он не скрыл от него ни одного секрета из тех, конечно, что знал сам.
Дариус прошелся по поляне, нанося удары и парируя вражеские, а враги атаковали со всех сторон, не давая ни мгновения на то, чтобы перевести дух. И было их так много, что он все рубил и рубил. Шел он не по кругу, а ступая ногами на наложенную одну на другую восьмерку — фигуру, так похожую на четырехлепестковый клевер. Тот, что, считается, приносит удачу, если повезет его найти. И восьмерка эта тоже была частью ратной науки, данной ему бесследно исчезнувшим Сторном.
Затем, перехватив саблю левой рукой, продолжил схватку с неисчислимым количеством врагов, по-прежнему атаковавших его со всех сторон.
— Конечно, для такого боя нужен простор, — учил его когда-то Сторн. — Он не для плотного строя, когда рядом, плечом к плечу, стоят твои товарищи. Но если ты оказался в окружении врагов — как раз то, что надо.
Рубя саблей воздух, Дариус старательно удерживал себя от того состояния, что сам он называл кровавым туманом, а обучивший его ему Сторн духом Мароха — бога воинов, находясь на его грани. В такое состояние войти легко, если знаешь как, но и выйти из него необходимо вовремя, иначе недалеко и до беды.
Когда Дариус в первый раз испытал действие кровавого тумана, он зашел так далеко, что, не будь рядом Сторна, все закончилось бы для него плачевно. Тот помог ему прийти в себя, причем сделал это очень жестко, сильными пощечинами, а затем еще долго его тряс.
Матушка Грейсиль, почему-то оказавшаяся неподалеку, прижав сцепленные руки к груди, застыла, словно изваяние, глядя на бледного, как сама смерть, Дариуса, бессильно сидевшего на траве.
— Ты в порядке? — с тревогой спросил у него Сторн, когда тот немного пришел в себя.