Дарвин
Шрифт:
3 августа он отложил рукопись, потом время от времени дописывал. Попросил жену каждый день играть ему классическую музыку — может, и в 70 лет не поздно упражнять мозг? Герни, автор «Этики боли», написал ему, что не понимает, почему самцы насекомых издают ритмичные звуки, — отвечал, что ритм, наверное, нравится самочкам, как и у нас. Герни заинтересовался: если праосновы критериев прекрасного — ритм, цвет — мы унаследовали от предков, то почему у нас вкусы разные? Дарвин ответил, что это от разного опыта, но общее всегда можно найти. Почему испытывают трепет восхищения и робости, глядя на громадный собор? Возможно, это след «ужаса, который испытывали наши предки, вступая в большую пещеру или мрачный темный лес». «Мне жаль, что кто-нибудь не возьмется анализировать восприятие величественности. Забавно думать, как эстеты разругали бы мои низменные взгляды…»
7 сентября 1876 года родился первый внук — Бернард, сын Фрэнсиса. А 11 сентября невестка умерла. Фрэнсис был в состоянии шока, перевезли его с ребенком в родительский дом, который тотчас стали расширять (но нормальной ванной так и не сделали). Дни заполнились возней
Турция оккупировала Болгарию с XIV века. В апреле 1876 года очередное восстание болгар было жестоко подавлено. Россия, Германия, Австро-Венгрия, Франция потребовали от султана провести реформы. Правившие в Англии консерваторы к ним не присоединились. Было странно, что столь набожные люди, защищающие собак от ученых, не возражают против массовых убийств христиан, либералы этот просчет использовали, Гладстон издал брошюру «Болгарские ужасы»: турки — «антигуманный экземпляр человеческого рода». Протест против расправы над болгарами Дарвин подписал осенью 1876-го наряду с Уайльдом, Гюго и Гарибальди: неожиданная компания. Маркс — Энгельсу, 11 октября: «Увы, Дарвин дал свое имя этой свинячьей демонстрации». (Как взгляды Маркса и британских консерваторов совпали? Ничего странного: крайности всегда сходятся.) Нажали на султана, тот через два года предоставил Болгарии автономию (позднее отыграл назад), Россия победила в войне с Турцией. (Дарвин — философу У. Грэхему, 3 июля 1881 года: «Более цивилизованные… расы победили турок в борьбе за существование».) 10 марта 1877 года Гладстон приехал к Лаббоку, навестил Дарвина, тот, по собственному признанию, сильно робел (чего?!), но высокий гость, хотя и не признавал эволюцию, его не обижал; спросил, в частности, будут ли США играть большую роль в истории, чем Европа. «Я сказал, что я думаю, что да, а почему — сам не знаю». Не в первый и не в последний раз Дарвин что-то «брякнул», «сам не зная почему», и оказался прав. Почему? Может, он сам подскажет, где искать ответ на этот вопрос?
Перед Рождеством одолели Финдена и вновь открыли читальню, для детей строили новое помещение. Финден отказался подчиняться школьному совету и написал Дарвину оскорбительное письмо. Эмма, Бесси и часть прислуги, что не перешла к баптистам, стали посещать церковь в другой деревне, а дарвиновская партия в школьном совете увеличилась за счет дворецкого Парслоу. В январе 1877-го Дарвин рекомендовал Роменса в Королевское общество — тот не прошел. Весной писал книгу «Различные формы цветков у растений одного вида» («The different forms of flowers on plants of the same species»), едва закончил — неприятность: политик-либерал Чарлз Брэдлоу и феминистка Анни Безант, опубликовавшие брошюру о контрацепции и подвергшиеся уголовному преследованию за «непристойность», просили защитить их в суде. Когда о контрацепции говорил Джордж, отец соглашался, но тут ответил, что брошюру «не читал, но осуждает», что контрацепция «уничтожит целомудрие и это будет одним из величайших зол для человечества» (год спустя, когда Д. Гаскелл предложил путем контроля за рождаемостью выводить «лучшие экземпляры людей», Дарвин сказал, что в таком случае британцы станут похожими на развратных, ужасных французов и, подобно им, потеряют политическое влияние), и на всякий случай сбежал в Саутгемптон. Достали и там: его желал видеть император Бразилии Педро II, совершавший вояж по Европе. Отвертелся, сославшись на болезнь, а сам поехал с Эммой смотреть Стоунхендж: его интересовало, как черви за века подрыли каменных истуканов. Дома он взялся за них как следует, всем нашел дело. Уильям наблюдал, как черви зарывают постройки, Фрэнсис — как они тащат в норки листья. Хорас изобрел «червеграф», прибор для измерения глубины вырытых ям, и рассчитал, что в год черви перерабатывают 18 тонн земли. В июле вышли «Формы цветков». А 25 июля приехал Тимирязев.
Ему было 34 года, он путешествовал по Европе, хотел увидеть Гукера, не застал, спросил у сотрудников ботанического сада, как попасть к Дарвину, ему ответили, что надо договориться с Фрэнсисом и что «сам», возможно, не покажется: боится незнакомых. (Дарвин в ту пору не болел, но быстро уставал и плохо спал. Фрэнсис: «После обеда он никогда не оставался в столовой; прося извинить его, он любил говорить, что он — старушка, которой следует позволить уйти с другими дамами… Полчаса беседы могли повлечь бессонную ночь, а быть может, и потерю половины следующего рабочего дня».) Тимирязев с рекомендательным письмом к Фрэнсису приехал в Дауни: «Зная, что Дарвин состоит чем-то вроде церковного старосты и очень любим населением Дауна, я смело обратился к первому встречному с вопросом, как пройти к мистеру Дарвину, на что получил несколько укоризненный ответ: "Вы хотите сказать, к доктору Дарвину? А вот его сад…" Встретили его Фрэнсис и Эмма, а через несколько минут вышел хозяин. Он не задавал обычных дурацких вопросов (правда, что у вас всегда зима и медведи?), а с ходу заговорил о физиологии растений, расспросил Тимирязева о его работе и, узнав, что тот защитил диссертацию по теме "Спектральный анализ хлорофилла", произнес, как писал Тимирязев, "удивительные слова в устах человека, далекого от химии и физики: 'Хлорофилл, пожалуй, самое интересное органическое вещество'"».
Что в нем (точнее,
Поговорили о Ковалевских, Тимирязев думал, что более важны работы зоолога Александра, Дарвин — что палеонтолога Владимира (не ошибся). Пошли смотреть росянок, потом болтали о политике. Шла Русско-турецкая война, британских консерваторов беспокоило усиление России, Дарвин по этому поводу сказал: «Вы встретите в этой стране много дураков, которые только и думают о том, чтобы вовлечь Англию в войну с Россией, но будьте уверены, что в этом доме симпатии на вашей стороне и мы каждое утро берем в руки газету с желанием прочесть известия о ваших новых победах». Он читал книгу Д. Маккензи Уоллеса «Россия»: автор обнаружил в избе «Историю цивилизации» Бокля, англичане решили, что для русских крестьян чтение Бокля — обычное занятие. Дарвин заявил, что такой народ должен быть велик, хотя не без недостатков: «Знаете, что меня в России поражает? То, что я не встречал еще человека, который был бы консерватором в том смысле, в каком понимают это англичане, то есть стоял бы за постепенное улучшение существующего. У вас одни хотят все ломать в целях прогресса, другие — все ломать, чтобы идти назад».
В очерке «У Дарвина в Дауне» Тимирязев писал: «Величаво спокойная фигура Дарвина, с его белой бородой, невольно напоминает изображения ветхозаветных патриархов или древних мудрецов». Заметил, что старик был очень доброжелателен — воспринимаешь его как родного дедушку, — но не сентиментален, а ироничен. «Всего более поражал его тон, когда он говорил о собственных исследованиях, — это не был тон авторитета, законодателя научной мысли, который не может не сознавать, что каждое его слово ловится налету; это был тон человека, который скромно, почти робко, как бы постоянно оправдываясь, отстаивает свою идею, добросовестно взвешивает самые мелкие возражения, являющиеся из далеко не авторитетных источников». А в лекции «Дарвин как образец ученого» сказал: «Яблоко падало и до Ньютона, садоводы и скотоводы выводили породы и до Дарвина, — но только в мозгу Ньютона, только в мозгу Дарвина совершился тот смелый, тот, казалось бы, безумный скачок мысли, перескакивающий от падающего тела к несущейся в пространстве планете, от эмпирических приемов скотовода — к законам, управляющим всем органическим миром. Эта способность угадывать, схватывать аналогии, ускользающие от обыкновенных умов, и составляет удел гения».
Летом в журнале «Мысль» Дарвин издал «Биографический очерк одного ребенка» («Biographical Sketch of an Infant») о детстве Уильяма — неожиданный бурный интерес, перепечатки, переводы. Уильям между тем собрался жениться на Саре Седжвик, за которой давно ухаживал, невеста красива и богата (почти все Дарвины, везунчики, женились по любви на богатых красавицах). Леонард преподавал географию в Академии военных инженеров в Чатеме. Джордж занимался астрономией в Кембридже. А Фрэнсис с отцом засели за работу, брошенную пару лет назад: «Способность растений к движению» («The power of movement in plants»). В «Лазящих растениях» Дарвин замечал: «Часто утверждали, что растения отличаются от животных тем, что не двигаются. Но правильнее сказать, что они двигаются, когда им это выгодно».
«Растения не нуждаются в движении в такой мере, как животные, так как их пища… сама движется к ним. Потому, за исключением некоторых, сравнительно редких случаев, они не воспользовались этой способностью, которую разделяют с животными». Лазать и виться умеют растения разных семейств: это значит, что их общий предок этому научился и что все растения умеют двигаться: свертывают и развертывают листья, поворачиваются к солнцу. Порой нам кажется, что они недвижны, но они крутятся, только медленно. Дарвин предположил, что есть зачаточная форма движения — круговое вращение верхушки, — а от него произошли остальные. Происходит это движение под действием света: верхушка, восприняв раздражение, передает сигнал стеблю и другим органам. О росянке он писал, что сигналы из одной части в другую передают «нервы». Но там реакция распространялась быстро, а тут медленно. Он решил, что верхушка растения под действием света вырабатывает какое-то вещество, которое движется по всему тельцу; это вещество и заставляет растение расти. Коллеги осмеяли его. Немецкий ботаник Ю. Сакс писал, что отец и сын Дарвины «на основании неумело поставленных и неправильно истолкованных опытов пришли к столь же удивительному, сколь и сенсационному выводу, что верхушка корня, подобно мозгу животного, направляет корень». То, что свет нужен для роста, признавали, но считали, что он заставляет клетки делиться только в том месте, куда попадает; вершки и корешки ничего не передают друг другу. А в 1910—1930-е годы доказали, что они действительно распространяют по тельцу растения вещество — гормон роста ауксин…