Дата моей смерти
Шрифт:
— Я понял, что не смогу жить с этой женщиной.
— Но почему?
— Ни почему. То есть никаких причин, которые я мог бы сформулировать так, чтобы тебе, да и вообще кому-либо они были понятны, не было. Просто я понял, что жить с ней не смогу.
Избранница, впрочем, не оскорбилась и даже не обиделась. Она поняла его, о чем сообщила по телефону, едва только он включил свой мобильный, прилетев в Москву.
Я же, когда история была поведана мне, напротив, возмутилась, расстроилась, расплакалась и даже попыталась с ним поссориться, однако тщетно: если он чего-то не хотел, этого никогда не происходило.
Много позже, когда его мир открылся мне, и я начала
Точнее, один — не смог, а другой — легко с ним согласился.
Дело тут, было вот в чем. Егор, как и любой нормальный здоровый физически и нравственно человек, был человеком сбалансированным. Это означало, что здоровый прагматизм и холодная расчетливость сочетались в нем с наличием безотчетных и почти сумасшедших стремлений, с потребностью изредка безумствовать и полностью отдаваться во власть эмоций, не задумываясь о неизбежных последствиях. Образ жизни и поприще, которые избрал он для себя, однако, напрочь, исключали возможность реализовать последнее и требовали неукоснительного следования первому. А иначе, как утверждалось в некогда популярной песенке, удачи было не видать, как собственных ушей.
Впрочем, про уши в песне, по-моему, ничего не говорилось, но в данном случае это было именно так. Егор же по определению был человеком удачи, посему вторую, романтическую составляющую надо было уничтожить. Вытравить в себе или, по крайней мере, упрятать куда подальше в лабиринтах своей души.
Так он и сделал, но в тот момент, когда в окружении белых роз и богатой позолоты роскошных римских апартаментов оказалось, что для безумств и эмоций в жизни его вообще не останется места и, стало быть, их следует не прятать, а уничтожать, душа его восстала. И крикнула ему то самое: " Не смогу!!! ", которое, он, циник и прагматик, остро почувствовал, но не смог объяснить словами.
А через некоторое время он встретил меня.
Я была старше на пять лет и совершенно не соответствовала его представлениям о том, какой должна быть спутница жизни, для того, чтобы сделать эту жизнь еще более успешной и комфортной. Этого он никогда от меня не скрывал. А остального понять не мог, и мне пришлось несколько позже, когда я сама во всем окончательно разобралась, объяснять ему это, разжевывая каждый кусочек и порциями закладывая в его сознание, как кашку младенцу в разинутый ротик. Он жевал, переваривал и соглашался.
Да, наш роман был, по меньшей мере, — странным.
Кое-кого, особенно из числа дам и девиц, имевших определенные виды на перспективного и не дурного собой миллионера, он возмущал.
Мои приятели недоуменно и с некоторой долей осуждения пожимали плечами.
Друзья Егора, правда, немногочисленные присматривались ко мне с нескрываемым любопытством, в их вежливых поклонах и легкой дурашливой болтовне, сквозило отчетливое: " ну — ну… " Именно, с многоточием, которое могло означать что угодно.
Вероятнее всего у большинства знавших нас людей в узком довольно мирке, который некоторые, из числа наиболее самоуверенных и наименее осведомленных о мировых традициях именуют «высшим светом», более ли менее определенное отношение к нашему странному — и вправду! — союзу просто не сложилось.
Да и почему, собственно, они должны были обременять себя осознанием того, что же это такое вдруг свело воедино
Нет, посторонним людям, совершенно незачем было обременять свое сознание размышлениями на подобные темы.
Они вполне довольствовались всплесками жгучего интереса к очередной истории о наших с Егором безумствах. Но о них речь несколько впереди.
Я же к феномену нашей связи относилась, естественно более серьезно и потому, анализируя многое из того, что становилось мне известным из жизни Егора, пришла к следующему выводу.
С ранних лет ( в этом наши с Егором биографии были, несмотря на некоторую разницу в возрасте, удивительно схожи) оба мы вынуждены были загнать свою естественную потребность побезумствовать хоть изредка, в самые глубинные лабиринты души, и, стиснув зубы, прагматически шествовать по жизни, просчитывая каждый шаг, заранее вычисляя противников и продуманно вербуя друзей.
Что ж поделать, такова была жизнь, ибо оба мы были детьми «перестройки», которая на самом деле была гигантским пере распределителем, в котором отнимали у одних и быстро — быстро раздавали другим.
Мы были в числе вторых. Нам надо было торопиться ухватить свою ( вернее чужую, только что вырванную с кровью из чужих еще теплых, еще сопротивляющихся, или — напротив, бессильно упавших рук) пайку и употребить ее в дело, да так, чтобы уже через несколько часов никому и в голову не пришло, что где-то там кто-то у кого-то что-то отнял. Ничего подобного! Мы, наш, мы новый мир строили. И кто был ничем, в нем становился всем! Все это что-то ужасно напоминало, но останавливаться и предаваться воспоминаниям, было некогда: важно было успеть.
Разумеется, мы с Егором участвовали в этом процессе на разных ступенях лестницы.
Я — в голубой луже телевизионного эфира, где тихо пуская пузыри тонули казавшиеся несокрушимыми телевизионные гиганты, в молодые мальчики и девочки, из числа осветителей и ассистентов режиссера, прямо из под их захлебывающихся носов выхватывали целые пласты голубой массы пожирнее, и на ходу лепили из нее информационные или развлекательные ( кому что досталось ) структуры с красивыми неведомыми ранее названиями: ассоциации, холдинги, на худой конец — телекомпании, но, разумеется, теперь уже ни от кого никоим образом независимые.
Егор в то время находился уже в заоблачной выси, и столь же азартно выхватывал прямо из рук растерявшихся или поверженных гигантов пласты совершенно иной субстанции. Тут речь шла не много ни мало, а о самом достоянии советской империи, богатствах ее недр, как пелось в патриотических песнях. Но речь сейчас не об этом.
Дело было в том, что баланс прагматизма и романтизма в наших опаленных этой перехваточной возней душах, был сильно нарушен.
Возможно, и даже очень вероятно, не повстречай мы друг друга, каждый боролся бы с дисбалансом каким-ни-будь безобидным способом, выводя, к примеру, новые сорта кактусов или… Впрочем, как боролся с дисбалансом Егор, теперь я знаю точно: он рисковал. Но это стало ясно несколько позже.