Давай всех обманем

Никольская Элла

– Вот этот сидит - Рудольф, да? А этот длинный? И вот ещё парнишка и три женщины. Которая из них его жена? Если эта, то вот эта ихняя сноха, а третья кто? И куры, и две собаки, надо же...

Всеволод Павлович по мере сил удовлетворил её любопытство, он и сам-то не сильно разбирался в дальней этой родне. Знал одного Рудольфа, да и то лет двадцать назад. Однако был уверен: сутуловатый старик, примостившийся на ступеньках боком к объективу, будто прикрикнувший на остальных, и есть его давний знакомец. Больше никого не узнал, благо и не видел никогда, только догадываться мог.

На следующий день Всеволод Павлович, как только остался один, сел сочинять ответное послание.

"Рад

за тебя, старый дружище Руди, - Ваш новый дом, судя по фотографии, просторен и удобен, к тому же расположен в красивом месте. Далеко ли это от ближайшего города? Ты ведь, насколько я помню, не любитель сельской жизни. Или поблизости имеется все же какой-нибудь паб?"

Далее он коротко написал о себе: та же квартира, которую ты, должно быть, помнишь, однако жизнь вокруг совершенно другая. Спасибо за приглашение - к сожалению, сам не сможет пока им воспользоваться, у него несколько другие планы. Но если бы Руди пригласил Павлика и его подругу Лизу, очень милую девушку, то это было бы просто отлично. Павлик охотно расскажет тебе все, в частности и о встрече с Маргаритой, это удивительная история, её стоит послушать..."

Старина Руди не откажет, в этом Всеволод Павлович был уверен. Все справедливо - молодежь на край света, а ему поближе, в кардиологическую клинику.

После тридцати часов полета пол уходил из-под ног. Правда, были посадки в Сингапуре и Дубае, но между ними подолгу приходилось сидеть в неудобном кресле, почти не двигаясь: жалко было беспокоить прикорнувшую на его плече Лизу, сам же Павел спать сидя не умел.

Аэропорт в Сиднее после сингапурской и дубайской оглушительной роскоши показался будничным, вроде родного Шереметьева, только, конечно, почище и посветлее. Толпа прибывших на глазах растворялась в толпе встречающих.

– Неужто добрались?
– Павел поморщился, потер щетинистую щеку.
– Ну и где родственники?

– Смеху будет, если нас не встретят, - отозвалась Лиза. На эти слова к ним дружно повернулись двое: мужчина и женщина, рослые, возвышающиеся над толпой, схожие между собой как брат и сестра и, будучи оба на удивление длиннолицыми и длинношеими, неуловимо напоминавшие гусей.

– Пауль, Элизабет!
– и загоготали радостно. Парень - несомненно тот самый разбогатевший недавно Пятрас - резко согнулся пополам, приложился к ручке опешившей Лизы, затем дружески обнял Павла. Его спутница непринужденно расцеловалась с обоими и все вчетвером ещё немного потоптались на месте, исподволь разглядывая друг друга, привыкая, бессознательно притираясь, угадывая, о чем спрашивает новый знакомый и на каком языке следует ответить...

Вышли на яркое солнце, под непривычно высокое светлое небо, обмениваясь бессвязными восклицаниями: черт, свет тут у вас какой пронзительный... Куда же я машину поставил? Вечно ты, я же говорила... Обнаружили каким-то чудом запропастившийся на стоянке среди сотен других машин серый "фордик" и, сделав таким образом первые шаги по австралийской земле, гости вместе с хозяевами покатили по широченной, сказочной гладкости серой ленте автострады... Когда замелькали за окнами многоэтажные дома, Лиза спросила расслаблено:

– Это уже центр?

Ее не поняли. Женщина-гусь Регина - она приходилась женой Пятрасу и говорила по-русски лучше, потому что до замужества жила в Литве и учила в школе русский язык, - пробормотала что-то насчет новых эмигрантов: дескать, это они вынуждены осваивать столь неприглядное жилье на первых порах, специально для них построено...

План был такой: конец нынешнего дня и весь следующий, до самого вечера провести

в Сиднее, осмотреть его, насколько хватит сил, а потом улететь в город Хобарт - столицу Тасмании, от которого совсем уж недалеко, километров тридцать до фермы Гуд Гудхарт, конечного пункта путешествия, где ждут с нетерпением московских гостей Рудольф Дизенхоф - брат покойной Гизелы, шурин Всеволода Павловича Пальникова, его супруга Бируте - мать Пятраса и, стало быть, свекровь Регины, а также младший брат Пятраса Ионас - общий сын Рудольфа и Бируте и его молодая жена Пола - они совсем недавно поженились.

– Пойдем в верхнюю гостиную, покурим и поболтаем, - предложил Рудольф.

Паша охотно согласился. больше всех в доме ему понравилась эта гостиная - не комната даже, а пространство над первым этажом. Дом построен в виде буквы П - то, что хозяева называют верхней гостиной, располагается как раз над перекладиной, по всей её длине, и опоясано галереей, а по обе стороны дома - спальни с ванными комнатами и гардеробными, ещё какими-то помещениями.

Лизу и Павла, к тайному его сожалению, поместили не там, а внизу, в комнате для гостей, по левую сторону от главного входа (был ещё и черный, позади дома). Гостевая похожа на номер в отеле: широкая кровать, встроенные шкафы, две тумбочки, две одинаковые лампы, сладкий пейзаж в багетовой раме. Все новехонькое и ничего лишнего. И отдельный, разумеется, санузел - язык не поворачивается столь прозаическим термином обозначить прекрасное смежное помещение, почти равное размером самой комнате. Включишь свет - так все и засверкает: зеркала, металлические краны и кронштейны светильников, стеклянные выгнутые стены душевой кабины и его сиятельство белоснежный унитаз.

Лиза, подмосковная уроженка, выросшая в доме с удобствами во дворе и потому особо ценившая блага цивилизации, аж застонала от зависти. Ведь одно дело наблюдать эдакую красоту в телесериале или даже в отеле (отдыхали в прошлом году за границей) и совсем другое дело, когда подобное великолепие в твоем собственной доме, и не в городском особняке, а на ферме какой-то, в самой глухой земной провинции, потому что дальше Тасмании только Антарктида с её пингвинами...

– Нравится дом?
– спросил Руди, усаживаясь в одно из кресел и жестом приглашая Пашу занять соседнее, - Пятрасу здорово повезло, правда?

– На чем он заработал?

– Землю купил несколько лет назад, на первые свои заработанные деньги. А в прошлом году продал с большой выгодой.

– Так просто?

Выцветшие глаза Рудольфа сощурились в усмешке:

– Вовсе не просто, надо друзей полезных иметь и знать ситуацию на рынке. Он парень не промах, Пятрас, настоящий литвин.

Павел уже знал: тут, на Тасмании живет литовская колония, крепко держатся друг за друга эмигранты довоенные и послевоенные, хранят язык и обычаи своей по-северному неяркой, но все равно прекрасной янтарной Литвы, берегут память о ней. И жену, если не найдется здесь подходящей, норовят там добыть.

Словом, когда приспело Пятрасу жениться, подался парень в Литву. Материнское влияние, а может, зов предков. Или голос крови, как это там называется.

Слушая неторопливый рассказ, Павел исподволь разглядывал дядюшку Руди - хотя на самом деле кем они друг другу приходятся? Велел называть себя дядей - и быть посему...

Накануне они провели вечер вдвоем, в этих самых креслах. Павел поведал в деталях о событиях прошлого года: как, загорая на испанском пляже, узнал в одной купальщице родную мать, с которой прежде не то, чтобы знаком не был - даже и о существовании её не подозревал, считая себя сыном Гизелы сестры Рудольфа.