Давайте, девочки

Будинас Евгений Доминикович

– С одним или с одной?

– Так ты, оказывается, тоже ревнива?..

– Вот видишь! Опять перевернул!.. Просто мне интересно, что это за одна.

– С одним, с одним, – вздохнул он, – только вот все никак не получается…

– И кто же этот упертый баран?

Рыжюкас засмеялся.

2

Около костела старушки продавали цветы.

Внутри, как в колодце, было гулко и прохладно. Здесь, спасаясь от жары, Ленка придумала готовиться к экзаменам. Завтра она сдает «Историю СССР», они сговорились,

что Рыжук только заглянет на минуткуи не будет мешать.

Утром они с фрэндами уплывают на байдарках к морю собирать янтарь. С работы его вытурили, занятия в вечерней школе кончились, и он с полным правомустроил себе каникулы, как у людей.

Мальчик в черном платье с белыми рюшками смахивал гусиным крылом пыль с серебряных, платиновых и золотых сердец, рук и нижних конечностей, выставленных, как на витрине ювелирно-анатомического магазина. Эти дорогие отливки приносили в дар храму исцеленные горожане. Но, судя по приношениям, молитвами вылечивали преимущественно сердца.

Ленки в костеле не оказалось, а так как исцелять ему ничего не хотелось, Рыжук вышел на улицу.

Одна сторона улицы была в тени. В пыльных окнах солнечной стороны грелись коты. Двое пятиклашек с большими, как у отличников, портфелями внимательно изучали витрину букинистического магазина. Около автоматов с газировкой, стоя на педалях, пил воду заехавший прямо на тротуар велогонщик в кепке с прозрачным козырьком и номером на мокрой от пота майке.

В такое утро десятиклассницы в белых передниках идут по городу на экзамен по письменной литературе, а рубашки парней пахнут сиренью.

Кресты над костелами сияли чистым золотом, а крыши домов вокруг отливали всеми тонами старой черепицы. Звонили к заутрене колокола…

3

Он поднял голову. Кресты над костелом действительно сияли. Ветки деревьев просвечивались насквозь. Шпили и купола, крутые скаты чешуйчатых крыш повисли в их сплетении, как в паутине, и оттого казались прозрачными, даже нематериальными.

Но в тот солнечный день начала лета он не мог этого видеть.

Сорок пять лет назад никаких сияющих крестов здесь не было. А колокола тогда могли звонить по утрам лишь в воображении набожных прихожан…

Совковые администраторы «позаботились», превратив храмы в ободранные сараи, с провалами в прогнивших крышах и глухими дверями под амбарным замком. Даже над обезглавленной Кафедрой, открывавшей «брод», фигура женщины с крестом появилась только лет десять тому.

И на его любимом холме за Нагорным парком, хотя и называли холм «Трехкрестовкой», никаких крестов тогда не было. Это вчера с заезжими немцами они пристроились попить пивка у подножья белоснежного троекрестья, теперь вновь вознесенного над городом, и с тихим восторгом взирали на островерхие крыши и шпили внизу, застывшие, как мачты фрегатов в закатном солнце…

Мне повезло, подумал Рыжюкас, мне можно позавидовать. Этот город меня перегнал. Он ожил, как старая кляча, дорвавшаяся вдруг до овса и щеток нового хозяина. Все здесь словно сговорились: избавившись от совковой бесхозности,

сорок лет кряду все угнетавшей, теперь лелеют эти декорации прошлого, обновляя, освежая и приукрашивая их, как декорации к воспоминаниям его детства.

Конечно, дворы вокруг бывшей Тарзанки, думал он, доживающие свой век, скукожились и стали совсем жалкими – с их понуро покосившимися домишками, полусгнившими заборами, с сараями, криво латаными кусками фанеры, жести, рубероида, с курятниками ржавых кузовов, притянутых со свалки…

Но зато центр, почти весь Старый город, где пронеслась его первая любовь, невероятным образом расцвел и принарядился. Идеально выложенные тротуары, обновленные фасады домов, зеркальные витрины кафе и магазинов, дворики, сверкающие чистотой, зеленью газонов и прочим благоустройством, игривые окошки мансард с геранью…

Именно такими они мне и запомнились, – думал он, – хотя вовсе и не были такими раньше. Это опасно и путает мысль. Так, чего доброго, начнет казаться, что ссдаое-ссдаое и случилось, замечательно произошло у меня в тот взлетный период восхитительного щенячества. А потом лишь катилось по убывающей, постепенно превращаясь в тоскливую тягомотину…

4

Ленка появилась не с той стороны и сразу затараторила без знаков препинания:

– Рыжий я боялась маман увидит что я опять иду не на консультацию пришлось кругом как спалось доброе утро куда мы идем пошли куда-нибудь быстрее столько знакомых и завтра весь город будет знать…

По тому, как решительно она двинулась мимо дверей собора и свернула в проулок, Рыжук догадался, что она что-то задумала. И в ее задумке нет места «Истории СССР», что его вполне устроило.

Пройдя пешеходным мостиком через бурлящую по камням речушку в Саду Молодежи, они полезли по крутому склону. Это понятно: Ленка боялась попасться на глаза знакомым. Она тащила его в дальний конец Нагорного парка, и это тоже было понятно – трудно представить, как ей попадет, если маман узнает…

Но она неслась дальше.

Не было никаких знакомых, и незнакомые давно исчезли, затерявшись среди холмов на самом краю света.

Она неслась дальше и тянула, тянула его за собой.

Они карабкались по откосам и слетали вниз, как от погони. Неслись, очертя голову все быстрее и быстрее, запыхавшись, преодолевали спуски и подъемы, подъемы и спуски, хватали руками колючие ветки барбариса, прошлогодние листья – сухие и гремящие, как фольга, снова ветки барбариса, ветки других кустов, стволы берез, снова взлетали на вершину и снова кубарем катились вниз. Все быстрее и быстрее…

Можно бы обойти вокруг, даже объехать на автобусе или хотя бы двигаться по тропинке…

Тропинки! Там не было никаких тропинок! Там никто никогда не ходил.

Ленка тащила его, как от беды; он уже запыхался; она, наверное, тоже, но и не думала останавливаться: казалось что этому кроссу не будет конца… И когда все перемешалось окончательно, и он уже больше не мог соображать, Ленка вдруг встала и изрекла:

– Хватит.

Здесь, у заброшенного лыжного трамплина на склоне горы над школьным стадионом…