Давайте, девочки
Шрифт:
Он вышел к условленному месту. Она, разумеется, опаздывала, он решил спокойно прогуляться, уверив себя, что никакого повода злиться нет: он все знал заранее, она всегда долго собиралась. Но потом все же позвонил ей по городскому телефону, который не отвечал триста раз. Потом она ответила, как ни в чем не бывало.
– Ой, извини, – сказала она, – я опаздываю.
– Намного? – спросил он. Он никуда не спешил. Он только хотел знать.
– Я уже еду, – ответила она, как обычно уклончиво.
–
– Именно еду! – она перешла на крик и бросила трубку.
Он тут же перезвонил, теперь уже на мобильник, что было совсем лишним:
– Давай договоримся, что предыдущего звонка не было, и ты на меня не кричала, я просто тебя спрошу, едешь ты или нет, а ты мне спокойно ответишь…
– Я же сказала тебе, что я еду! – она визжала, как недорезанная свинья.
Было понятно, что она еще не вышла из номера, а может быть и из ванной.
– И где же ты находишься? – доканывал ее он. – Мне просто нужно знать… Я плоховато себя чувствую, и если ты еще не вышла, я зайду домой и выпью чаю, а ты позвонишь мне, когда наконец соберешься.
– Я не спал всю ночь, – сказал он мрачно, расплачиваясь с таксистом.
Тот посмотрел на него недоуменно.
– Я тоже не спала, мне тоже было плохо. А сейчас мы расстанемся, и я поеду домой… – повернулась к таксисту: – Вы не уезжайте.
Таксист глянул еще на одну ненормальную. Но промолчал. К такому цирку он привык. Сегодня это началось у него с самого утра. Полчаса прождал у гостиницы…
– Издеваешься? – спросил ее Рыжюкас. – Или шутишь?
– Мне просто хочется сегодня побыть в одиночестве.
– Мы же договорились. Ты хотела, чтобы был праздник?
– А теперь не хочу. У меня другое настроение. Это нормально. Настроение может меняться. И делать нужно только то, что хочешь. Ты же сам учил.
Он учил. Он действительно считал, что, прежде чем что-то сделать, нужно спросить себя, зачем тебе это нужно. И что именно нужно. Сейчас ему от нее была нужна не уступчивость. Его и всегда воодушевляло не то, что с ним быть согласны,а только то, что с ним быть хотят.
– Почему мы должны что-то праздновать только из-за того, что ты это придумал?
Положим, придумали они вместе. И никто никому ничего не должен, но что ему теперь прикажете делать?
Таксист безнадежно махнул рукой и уехал.
– Знаешь, милая, не прийти куда обещано, – раздраженно сказал он, простояв истуканом несколько минут и всматриваясь в ее холодное и злое лицо, – даже если это похороны друга, и ты обещал его жене, вдруг ставшей вдовой, – это, конечно свинство. Но это – ничто в сравнении с тем, чтобы сообщить ей об этом со скотским злорадством или даже равнодушием.
– Мне все равно.
Ей
Хотя на самом деле она опять права и как всегда угадала: вся эта дурь со звонками началась ведь на самом деле не из-за нее, а из-за того, что ночь он проворочался от досады, не понимая, зачем ему нужен этот придуманный и запоздалый праздник.
Они еще и объяснились на сей счет.
– Ты только пойми, что если я это тебе решил высказать, значит, я не хочу продолжения ссоры…
– Я знаю, что не хочешь. Подожди, я возьму диктофон.
И он принялся надиктовывать ей про то, что эти козлы совсем иначе устроены. У них в башке от обиды протаптываются тропинки. И, чуть что, по ним сразу возвращается все дурное. Поэтому мужики так злопамятны и так часто предварительно напряжены.
– Понимаешь, когда я сижу в ресторане, где мне в любой момент могут плеснуть супом в морду из-за того, что я скажу, что он пересоленный или холодный, я всегда думаю о том, что не нужно ходить в такие рестораны, даже когда очень хочется есть. Потому что когда я иду в ресторан, то плачу большие деньги не за то, сколько стоит этот сраный кусок мяса и бокал пива, а за абсолютную уверенность, что мне, как минимум, не плеснут супом в морду.
– Да провалился бы ты со всеми своими «большими деньгами»!.. – она опять слышала только свое.
– Я провалюсь, – сказал он твердо. – Потому что я должен быть уверен, что человек, с которым я общаюсь, не хам. Ты просто должна понимать, что, угробив мне однажды праздник, ты протоптала во мне эту тропинку, которую очень не просто потом заравнять.
– Понимаю, – сказала она, снова в точности так, как говорила ему Ленка. – Но вы не по адресу. Обратитесь в трест озеленения… И катись ты от меня совсем…
Она растерянно помолчала.
– Хотя нет, здесь все твое, и это я должна отсюда катиться…
Так бились – птицами о стекло в гостиничной комнате, в поисках форточки, чтобы вырваться на простор.
У него – опыт всей жизни. И Система,по которой он никогда никого не удерживал.
У нее – все впереди. И желание все ухватить, именно все,а не эти дурацкие двадцать пять лет, которые он себе высчитал и которыми был готов и себя и ее «осчастливить».
– Я не могу отказаться от своей мечты, – говорила она. – Пойми ты наконец, у меня есть своя мечта, моя голубая мечта. И я уверена, что она сбудется, я знаю, каким ондолжен быть, даже внешне… Поэтому я не могу остаться с тобой.