Давид Сасунский
Шрифт:
Отцов, мол, клад, – не дам его,
Ни жен народа моего!
В Сасуне места нету вам…
Пускай ваш царь приедет сам,
Тогда сразимся мы вдвоем:
Пусть, – ежель смел, – берет силком!»
Рассвирепел Мысрамелик.
«Рать собирать! – раздался крик.
–
Тысячу тысяч зеленых юнцов,
Тысячу тысяч – без бород, усов,
Тысячу тысяч – с пушком на губах,
Тысячу тысяч – в цветущих годах,
Тысячу тысяч – кто с углем-бородой,
Тысячу тысяч – с
Тысячу тысяч – в трубы трубить,
Тысячу тысяч – в барабаны бить.
Пусть явятся все, при мече, в броне, -
Погляжу, каков Давид на войне,
Сасун разгромлю,
Как поток, залью».
Несметную рать ввел в землю армян,
На поле разбил под Сасуном стан
И гордо воссел царь Мысрамелик.
К Батману-реке тут каждый приник.
Припадали пить, а рать велика,
Все идут, все пьют, – иссякла река.
Без воды страна оказалась вся,
Князь Оган-Горлан тут диву дался.
Влез в шубу Оган, добрел до горы.
Взобрался, глядит – под горой шатры!
От шатров бела равнина сама,
Словно разом в ночь подошла зима,
Словно белый снег весь Сасун застиг!
Желчь стала водой, отнялся язык.
Побежал домой, завопил: «Арай!
Он нагрянул к нам, – арай! убегай!»
«Кто нагрянул к нам? Кто пришел опять?»
«Мор, огонь пришел, – чтоб Давида взять!
Царь Мсыра пришел, Сасун воевать.
Там в поле у нас построил он рать.
Есть и звездам счет, – счету нет войскам.
Горе нашей стране, и солнцу, и нам!
Понесем казну, поведем девиц,
Пойдем пред ним повергнемся ниц, -
Умолить хочу
Не предать мечу».
«Ты, дядя, постой, ни к чему тоска,
Ты поди домой, да поспи пока.
Я встану, пойду на равнину сам,
За всех нас ответ я Мелику дам».
Отправился вновь к старухе Давид.
«Нани моя, джан, – он ей говорит, -
Кочергу, пруты, весь железный хлам,
Что есть у тебя, собери по углам,
Добудь мне осла, чтобы мог я сесть, -
С Меликом хочу я сраженье весть».
«Ох, чтобы тебя унес мой конец!
Да таков ли ты, каков был отец?
Где конь отцовский голубой?
Где меч отцовский огневой?
Отцовский пояс золотой
И крест заветный боевой,
Его наборное седло,
Капа и булава его?
А просишь, дурень, чтоб дала
Тебе я прутья да осла!»
«Зачем же, бабушка, серчать?
Я молод, мне откуда знать?
Я не слыхал о том словца.
А где лежит доспех отца?»
«У дяди своего спроси.
Скажи: достань, давай, неси!
А не захочет дать добром,
Коли глаза, бери силком»,
Пришел
«Мой дядя добрый, – говорит, -
Дай мне отцовского коня,
Дай меч, который из огня,
Отцовский пояс золотой
Да крест заветный боевой,
Его наборное седло,
Капу и булаву его!»
«Как умер Мгер, с того я дня
Не выводил его коня,
Не брал я молнии-меча,
Оружья, лат с его плеча.
Не растравляй, не говори!
Все тут, – коль хочешь, сам бери!»
Доспех отца надел Давид
И пояс с молнией-мечом,
На мощной длани крест висит, -
Вот на коня он сел верхом,
Прикрикнул – и коня пустил…
Оган Горлан запел-завыл:
«Жаль, трижды жаль, пропал наш конь голубой,
Ах, наш конь голубой!
Жаль, трижды жаль, он пояс взял золотой,
Ах, пояс взял золотой!
Жаль, на себе он Мгера капу увез,
Ах, Мгера капу увез!»
Стал Давид серчать,
Повернулся вспять, -
Тот оторопел,
Иное запел:
«Жаль, новый наш лев, мой Давид погиб!
Ах, мой Давид погиб!»
Услыхал Давид, -
Он сойти спешит.
Огану к руке подошел сперва.
Оган, как отец и семьи глава,
Дал совет ему и перекрестил
И, благословив, на бой отпустил.
У Давида-льва был дядя один,
Гроза-великан, – а звался Торос.
Про сасунский бой узнал исполин.
Он тополь взвалил на плечо, понес.
Он кричит врагам с далеких холмов:
«Иль больше у вас одной головы?
Что за люди вы? Или кто таков
Сасунец Давид, не знаете вы?
Неизвестно вам: крылат его конь!
Как явится с ним, да как пустит в пляс!
Убирайся прочь, Сасуна не тронь, -
Я пришел майдан очищать от вас!»
Враз тополем он как хватил шатры,
Их двадцать за раз сокрушил с плеча,
А Давид стоит на верху горы,
На поле глядит, как вишап, крича:
«Кто спит еще – дрему сгоняй!
А кто согнал – спеши, вставай!
Кто встал – доспехи надевай!
А кто надел – коней седлай!
Кто оседлал – скакать пускай!
Потом не лгать – легли, мол, спать,
Давид явился, мол, как тать».
Он прокричал и поскакал, -
Огонь разящий, свет и гром -
На вражье войско он напал,
Сияя молнией-мечом.
До полдня он рубил, топтал,
И к полдню – крови был поток,