Де Рибас

Феденёв Родион Константинович

– Что за черт! – воскликнул Хвостов, вглядываясь в светящийся морской окаем.

– В эту пору оно и в прошлом году светилось, – сказал Рибас.

– А мои троицкие крестятся и молебен требуют, – вздохнул Хвостов.

Кто-то шел им навстречу. Постепенно они различили на идущем красный кафтан с черными отворотами. Над кафтаном белело лунообразное лицо. Это был Меркель.

– Вам, майор, повеление, – сказал Рибас, когда они поравнялись. – Ведите свои осадные и полевые к нам.

– Куда именно?

– Отсюда к замку до первого холма. Вас встретят. Тут верст

пять. Когда будете?

– Даст бог, часа за два. Собраться надо.

Сойдя из балки, они подтянули подпруги донцов, вскочили в седла и весело поскакали к чернеющему вдали холму. Из балок, оврагов и кустарника в сумерках начали появляться солдаты и их унтеры. Весь день они пролежали в укрытиях, а с темнотой поднялись. Костров не жгли. Сухарей пока было вволю. Слева все еще изумрудно светилось море, но небо неожиданно быстро затянуло тучами и пала тьма.

К палаткам в зарослях под холмом они выехали на свет свечи, предупредительно зажженной адъютантом Курдимановым. Прежнего Петра Канчиелова, бывшего адъютантом с Новоселицких времен, но заленившегося, Рибас отправил в полк. Курдиманов принял коней, сказал, что все спокойно, и Рибас с Хвостовым вошли в палатку.

Капитан Трубников и пехотный поручик Белян при свече играли в карты. Тотчас бросили.

– С чем сегодня? – улыбнулся Рибас Беляну.

– Куропатки, господин генерал.

Белян появился в их лагере вчера. Принес двух зайцев, которых ухитрился зажарить днем на костре без дыма. В его роте сержант-херсонец умело спроворивал зайцев силками. Капитан Трубников третьего дня задержал двух конных татар из прикрепостного селения Хан и привел их не к Гудовичу, а к Рибасу. Впрочем, генерал-майор отлично понимал, почему именно сегодня Белян и Трубников явились в расположение его лагеря – это был лагерь передового корпуса армии.

Курдиманов накрыл «стол» на расстеленной на полу палатки рогоже. Кто присел. Кто прилег. Выпили остатки итальянского «Розсолиса». Куропатки успели остыть, но все не ели с полудня, и мясо казалось особенно отменным, да и было таковым.

По палатке вдруг застучали сотни кадет-барабанщиков. Это внезапно начался дождь. Все слушали его, но никто не сказал ни слова, потому что дождь был не только некстати, но вовсе ни к чему. Замок Хаджибей стоял на высоких глинистых склонах. Только полковник Хвостов, раскуривая трубку, прислушиваясь к дробному стуку, нарушил молчание:

– Ничего. Там кустарник крепкий.

Рибас накинул на плечи плащ-епанчу, завязал тесемки у шеи. Белян и Трубников были готовы идти с ним.

– Вы, Белян, останьтесь, – сказал Рибас подпоручику, но увидев при свете свечки юное, совсем девичье лицо Беляна, добавил: – Знаете, где казаки расположились? Пойдите туда. Пусть к двенадцати ко мне на совет пожалуют. И донские, и черноморские.

Адъютант и майор Трубников вышли за ними в непроглядную темень. Втроем, оскальзываясь и чертыхаясь, шли почти наугад, пока не появилась возможность ориентироваться на морской прибой, едва слышный, но они шли на его шелест.

– Иди вперед, – сказал Рибас адъютанту.

– Да я помню. Я выведу, – сказал Курдиманов.

И верно –

вывел точно к изгибу залива, в котором были видны редкие огни турецкого флота.

– Вот на этом перешейке орудия Меркеля поставим, – сказал Рибас. – Запоминайте, капитан.

Но вся эта никчемная скрытность начинала раздражать его. С десятого сентября он с тремя конными, тремя пешими полками черноморских казаков, с Троицким полком Хвостова и гренадерами Воейкова шел ночными маршами. Одного человека спрятать трудно, а уж целый корпус в безлесой местности провести к цели незаметно – дело немыслимое. Стоило пройти морем одному турецкому лансону – и все открыто. В замке и на османском флоте наверняка уже знают о всех передвижениях и держат ухо востро.

– Огни зажигать вон там, левее. – Он махнул в темноту рукой. – Три фонаря.

– Я дежур-капитанам показывал место, – сказал Курдиманов. – И для огней, и для орудий.

– То было днем. А если в темноте ошибетесь…

Он не договорил, потому что место для орудий Меркеля и для огней эскадре Войновича указал еще вчера, но оплошность была бы роковой.

Под непрекращающимся дождем вернулись в лагерь и, когда ливень усилился, вошли в палатку.

– Пропади все пропадом, – ругался Хвостов. – Недаром море светилось. Правы оказались солдаты: надо было молебен отслужить.

– Завтра отслужишь по тем, кто до утра не доживет, – сказал капитан Трубников.

Хвостов ушел в соседнюю офицерскую палатку. Оттуда доносились приглушенные голоса.

– Что там? – спросил Рибас.

– Игра идет, – ответил адъютант.

– Во что?

– Макао. Наши и два секунд-майора.

– Кто такие?

– Сандерс из Лифляндского егорского. И Осипов из Ряжского.

Рибас их не знал. Из офицерской палатки доносился смех.

– Это, верно, Люберх банк по две карты метает, – с усмешкой сказал адъютант. Капитан Люберх слыл недотепой.

«Пойти к ним и сесть в число понтеров? – раздумывал Рибас. – Нет, этим летом мне слишком не везло, чтобы испытывать судьбу и сегодня. Да к тому же кто-то подъехал…»

В палатку вошел Гудович. На шитом золотом мундире ни капли дождя – видно, приехал в карете.

– Что скажете, Осип Михайлович? Дождь-то какой. Как тут у вас?

Рибас доложил.

– Татары, которых вы мне намедни прислали, говорили, что берега здесь с ручьями. А в дождь да в сильный прибой так песок пересыпает – сущее болото. Посылать ли Меркеля с орудиями? Как бы он со своей осадной не утонул.

Рибас достал тяжелую луковицу часов, открыл крышку, поднес к свече.

– Меркель должен быть здесь с минуты на минуту. Я передал ему ваше приказание, как только вышел от вас.

Гудович развел руками:

– А я по такой злой темноте и не видел его артиллеристов, пока ехал к вам.

– Иван Васильевич, за крепостью стоит маяк, – сказал Рибас. – С него могут подать сигнал турецкому флоту. Может быть, послать туда отряд с генералом Безбородко?

– Что нам сигналы с маяка? – Гудович пожал плечами. – С первым выстрелом из пушки с крепости на флоте все поймут. Ну, хорошо. В пять я выступаю.