Де Рибас
Шрифт:
– Неужели? Жизнь любого смертного висит на волоске.
– Любого, – согласился Рибас, – значит, и ваша тоже.
– Не будем упражняться, в логике, когда дело ясно, как созревший плод. На вашей совести верный мне человек.
– Он на вашей совести, Диего. Я только в неведении: каковы ваши цели?
Ризелли подъехал к собеседнику почти вплотную – его шпага на поясе была в полусажени от Рибаса.
– Мы верны Неаполю Бурбонов, – отвечал он. – Сближение с Россией – это измена. Если мы не договоримся сейчас – берегитесь.
Пришло время блефовать, и Рибас сказал:
– А я советую беречься вам. Мне было легко получить список ваших людей в Петербурге. Если с головы
Он вернулся в экипаж и велел кучеру ехать не мешкая. Ни Ризелли, ни его люди не преследовали Рибаса.
Итак, «обмен любезностями» с Ризелли поставил точку на пребывании в Неаполе. Но чтобы подчеркнуть свою независимость от враждебного клана и дать понять, что он совершенно свободен в своих действиях, Рибас побывал вместе с графом Андреем на балу в Казерете. На плацу возле дворца экзерцировали липороты под присмотром самого Фердинанда.
– Вот так с самого утра, пока не начнут спотыкаться, – сказал граф Андрей.
Гости дождались появления королевы, которая, не выходя из кареты, приняла рапорт супруга. Фердинанд явился в театральную залу со свитой офицеров, которые на ходу вытанцовывали, а потом представили собравшимся живые картины похода Аргонавтов. Сам Фердинанд-Язон впрягал в плуг меднокопытных быков-офицеров и засевал поле зубами дракона. Королева скучала в ложе в кругу приближенных, среди которых выделялся ее новый фаворит-красавец с холодным взором генерал Актон. Но заполучив золотое руно, Фердинанд заставил ахнуть всех присутствующих: его аргонавты сдвинули щиты над головами, и король взбежал по ним в ложу королевы и упал к ее ногам.
Последовали танцы, на которых Рибас не остался – люди Ризелли видели его и этого было достаточно.
С попутным ветром через неполных трое суток Рибас достиг Марселя, в почтовом экипаже устремился на Север, к Лиону, и на третью неделю пути прибыл в Париж. В Сент-Жерменском предместье на улице Жакоб он, к своему удивлению, нашел «Отель Модена», где в столь памятной ему книге «Сентиментальное путешествие» Лоренца Стерна останавливался его герой – иронично-рассудительный Йорик. Все здесь было, как описывал Стерн. Скворец в клетке кричал «Я не могу выйти», и, увидев лавки возле гостиницы, Рибас гадал: в какой из них Йорик считал пульс очаровательной хозяйки. В нанятом экипаже Рибас поспешил к Лионской заставе, где с трудом отыскал постоялый двор «Галльский петух», но Скрепи не застал. Ему описали внешность Скрепи и указали кофейню, в которой при неярких свечах флорентийский курьер играл в кости, все время требовал от хозяина вина и, решив, что он может нагрузиться сверх меры, Рибас подошел к нему и сказал по-итальянски:
– У меня к вам важный разговор.
– Да? И что же? – громко спросил Скрепи.
Рибас улыбнулся, сделал многозначительное лицо и вышел из кофейни. Довольно быстро и Скрепи, пошатываясь, последовал его примеру.
– Что вам? – спросил он хрипло.
– Я имел честь видеть в Неаполе вашу жену, и она передает вам, что дети в добром здравии.
– И вы за этим меня позвали?
– Не только. Вы, верно, забыли, что в Неаполе я проиграл вам сто дукатов. Не в моих правилах не платить долги.
– Да? Отлично! Идемте, я угощу вас по-королевски.
– Но вы понимаете, что я мог бы и не разыскивать вас в Париже.
– Да. Но раз вы тут…
– Ваша судьба изменилась из-за того, что курьерскую мартовскую почту вы показали некоему лицу.
Скрепи вмиг протрезвел.
– Что вам нужно?
– Мне нужно знать содержание мартовского письма герцога Леопольда к императору Иосифу в Вену. Только
– Пойдемте-ка выпьем.
– Вы понимаете, что мне требуется?
– Письмо я помню! Отлично помню. И знаете почему? Мне за копию с него дали сто пятьдесят дукатов. Забавное письмецо. Там много было о русском дворе.
– Пересказ содержания не стоит таких денег, – сказал Рибас.
– Если знать, я снял бы копию.
– Договоримся вот как. Вспомните и запишите все, что было в том письме. Очень подробно.
– Приезжайте завтра. Этак в два пополудни.
Но на следующий день никто не играл в кофейне в кости, а хозяин «Галльского петуха» сказал, что Скрепи съехал, не заплатив. Проклиная себя, Рибас поехал к Мельхиору Гримму лишь для того, чтобы передать письма и поклоны Бецкого. Гримм показал Рибасу прошлогодний выпуск своей «Литературной корреспонденции», где Рибас прочитал о Павле: «Великий князь производил впечатление, что знает французский двор, как собственный. В мастерских наших художников (в особенности, он осмотрел с величайшим вниманием мастерские Греза и Гудона) он обнаружил такое знание искусства, которое сделало его похвалу весьма ценной для художников. В наших лицеях, академиях своими похвалами и вопросами он доказал, что не было ни одного рода таланта и работ, которые не возбудили его внимания».
Гримм явно льстил сыну Екатерины, когда восклицал: «Образованный ум! Утонченное понимание обычаев и языка!» Но в ответ на сомнения Рибаса Гримм сказал:
– У меня сложилось впечатление, что когда Павел Петрович хочет, он умеет обворожить. Но вот что странно. Вскоре великого князя как будто подменили. Он стал сумрачен и нелюбезен. Поразительное превращение!
– Когда это случилось?
– В июле прошлого года.
Тогда был арестован Бибиков. Его письмо к спутнику Павла по путешествию Александру Куракину перлюстрировали и нашли в нем анекдоты о Потемкине и его венценосной любовнице. Гнев матери настиг Павла в Париже, поэтому и произошла с великим князем такая перемена. Гримм рассказал, что Людовик спросил у Павла: «Правда ли, что вы не можете ни па кого положиться в своей свите?» Павел отвечал: «Я был бы очень недоволен, если бы ко мне привязался какой-нибудь пудель. Прежде, чем мы оставили бы Париж, мать моя велела бы бросить его в Сену с камнем на шее!»
Увы, все это было бы весьма интересно, если бы сделка со Скрепи состоялась. Курьер исчез бесследно, правда слуга «Отеля Модена» сказал Рибасу, что какой-то господин наводил о нем справки. Рибас расспросил слугу подробнее – на флорентийского курьера интересующийся им господин не был похож.
На следующий день Рибас отправился с письмами Бецкого и Насти к Дидро. Привратница высокого дома с мансардами сказала, что господин Дидро чуть ли не тридцать лет живет в четвертом этаже, и Рибас поднялся по грязной лестнице к дверям философа, которые открыла служанка, сообщившая, что хозяин болен. В кровати под балдахином лежал семидесятилетний худой, кожа да кости, старик. Он силился узнать вошедшего и переспрашивал:
– Из Петербурга? Полковник де Рибас?
– Я зять Ивана Бецкого, муж его воспитанницы Настасьи Ивановны.
Лицо Дидро вмиг преобразилось, он сел в постели, свесил босые ноги и точно попал в домашние туфли.
– Вы женились на очаровательной женщине! Поздравляю. Как же, я отлично помню наши вечера с доктором Клерком.
Он читал письма, а Рибас видел перед собой тень живого человека. Яйцевидную голову его удлинял красный с синей кисточкой колпак. Глаза навыкате с пожелтевшими белками подолгу оставались неподвижными.