Дебри
Шрифт:
Он запнулся и шагнул к Адаму.
– На каком корабле ты прибыл?
– спросил он.
– "Эльмира". Английский корабль. Но плыли мы из Бремерхафена.
– Много они привезли?
– Много... чего?
– Ну, ты знаешь, - нетерпеливо ответил Аарон Блауштайн.
– Людей, которые будут умирать за свободу, - и на мгновение уголки его губ опустились, как будто от боли.
Fur die Freiheit, fur die Freiheit: слова зазвенели в голове Адама, вернулись боль и предательство - все, что он испытал в то раннее утро на палубе "Эльмиры", даже стыд. Взгляд его упал на левую ногу. Он обнаружил,
Потом он ощутил, что Аарон Блауштайн тоже глядит на нее.
– Прости меня, - сказал старик.
– Ведь ты сын своего отца. Кажется, я понимаю, почему ты приехал. И что произошло. Они... заметили...
Он замолчал. Адам кивнул, не в силах поднять на него глаза. Потом справился с собой.
– Да, - сказал он.
– Это из-за отца. Я приехал воевать. Но они...
– он помедлил, и вдруг резко выставил ногу, чтобы её было видно.
– Они заметили мое уродство.
– Это был несчастный случай?
– спросил Аарон Блауштайн с неожиданной настойчивостью.
– Или ты такой с рождения?
– С рождения, - сказал Адам, стараясь не отводить взгляда от этих темных горящих глаз.
– С рождения, - сказал старик.
– Всегда что-то дается с рождения. Судьба. Характер. Даже, - он помедлил, - даже жизнь.
Он выпрямился, расправил плечи, как будто, несмотря на свой возраст и хрупкое телосложение, принял привычную для военного стойку. И взглянул на ногу.
– Даже несмотря на это, - сказал он, - солдат из тебя получился бы более надежный, чем из большинства тех, кого они взяли. Отупевшие от пьянства ирландцы и толстобрюхие немцы. Да, те самые немцы, которых Наполеон раскидал, как пучки соломы. Что же, южане их точно так же раскидают. Знаешь, что у немцев хорошо получается? Грабить и драпать - так янки говорят!
Он пожал плечами и продолжал:
– Но только на них и можно рассчитывать, раз уж так случилось, что не всякий янки желает попасть в герои. Убивая - пусть даже и немцев мятежники истощают свои силы. На это уходит время, солдаты и порох. А немцы все прибывают и прибывают.
Снова громыхнуло, и в стекло забарабанил дождь. Штора вздулась бугром и шарахнулась в комнату от порыва ветра. Аарон Блауштайн подошел к окну. Отдернул штору.
– Сюда угодили булыжником, - пояснил он.
– Мы загородили дыру фанерой, но её сдуло.
Он нагнулся, прилаживая фанерку на место.
– Булыжником?
– переспросил Адам.
– Да, когда штурмовали дом.
– Кто?
– Чернь, - он ещё дальше отодвинул штору. За шторой, у стены, стояли винтовки.
– Некоторые мои служащие, - сказал он, - защищали нас. Даже не пришлось просить, они принесли с собой оружие. Среди них были ирландцы. Человек, которого они застрелили на крыльце дома, думаю, тоже был ирландцем. Смех, да и только.
Он помолчал и добавил:
– Хватило одного выстрела. Толпа отправилась на поиски более легкой добычи.
Он отпустил штору, убедился, что его заплатка держится, и вернулся к Адаму.
– А знаешь, - сказал он, - это как-то бодрит - когда на твой дом нападают только потому, что ты богат. А не потому,
Вдруг он показался Адаму страшно усталым, лицо ещё больше побледнело. Он сел.
– Я не был таким злым, - он поглядел на свою сигару, теперь погасшую, но не стал разжигать её.
– Большинство этих негодяев тоже эмигрировали в Америку. Но не разбогатели. Знаешь, всегда найдется причина. Вот что такое История - это причина всего. Потому-то она и смогла заменить Бога. Ведь Бог - тоже причина. Просто, - он сухо и коротко засмеялся.
– Просто Богу надоело вечно брать вину на себя. Вот и решил он на время переложить вину на плечи Истории.
Он рассмеялся под мерцающей люстрой.
Потом перестал смеяться.
– Ничего смешного, - брюзгливо пожаловался он, - не вижу ничего смешного в моих словах.
Затем продолжал бесцветным голосом:
– Эти несчастные, бунтовщики, которые так поступали с чернокожими, они являются частью причины, частью Истории. О, да!
Адам почувствовал дурноту, как будто обед был несвежим. В горле появился металлический привкус. Аарон Блауштайн смотрел ему в лицо.
– Да, тебя потрясло то, что ты увидел. Ты сошел с корабля и ступил на землю Америки, и увидел... то, что увидел. Но послушай, одно всегда является частью другого. Ты знал об этом?
Адам помотал головой.
– Такое знание тяжко дается, сынок, - говорил старик с бесконечным состраданием.
– Но ты научишься. Только выучившись этому, можно жить. Только так. Все, что рождено Историей - и даже эта мука - рождено исключительно потому, что одно - это всегда часть другого. Да, сынок, - он помолчал.
– Даже добро. Да, сынок, я убедительно прошу тебя не отчаиваться. Попытайся - мы должны пытаться - понять причину. Те, кто делал это с чернокожими, у них была своя причина. У людей всегда имеется причина. Вот в чем беда-то. Ты знал об этом?
Адам неотрывно смотрел на Аарона Блауштайна и не знал ровным счетом ничего. Он видел, как вдалеке шевелятся губы старика, из далекого далека звучал его голос.
– ...ехали за свободой и надеждой, - говорил голос, - а теперь их предают, хватают и посылают умирать за чернокожих. Поэтому они убивают черных и...
Адам смотрел, как движутся губы. Если он будет смотреть, как движутся губы, он не услышит слов. Но он услышал.
– ... за свободой и надеждой, но не разбогатели. Вот почему они кричали: "Долой богачей!" Потому что у богачей есть триста долларов, а если у тебя есть триста долларов, ты можешь откупиться от призыва и остаться дома, и богатеть дальше.
Аарон Блауштайн засмеялся. Потом смех умолк.
– Да, - сказал он.
– Все теперь богатеют. А ты не знал?
– он помолчал.
– Все, кого не убили.
Он резко поднялся с кресла. Адам увидел, как тонкие белые пальцы мнут, ломают погасшую сигару.
– Но некоторые верят, - сказал он невнятно.
– Некоторые верят. Такие как ты. С твоей увечной ногой.
Он замолчал. Адам слышал, как он дышит.
– Да, - сказал Аарон Блауштайн, когда дыхание выровнялось.
– Но земля вертится. Люди богатеют. Я становлюсь богаче.