Декабрист
Шрифт:
Глава 48
Славное море
Слаженные, умелые, как у воинской команды, боевые действия «обдорцев» сильно укрепили некоторые подозрения господина Асташева, чем слегка подпортили его радость.
Дойдя до Нижнеудинска, Асташев сообщил властям о шайке разбойников, совершившей нападение на обоз. Такая крупная шайка была редкостью в Сибири. Поэтому, несмотря на вероятность того, что с гибелью главаря она рассыпется, тотчас послали нарочного в Красноярск, прося о посылке воинской команды. Нижнеудинский полицмейстер
А обоз, передохнув день в Нижнеудинске, двинулся дальше. К нему присоединили еще одну телегу, чтобы вольготно ехалось легкораненым. На переезде через бурливую Уду, только покинувшую высоты Удинского хребта, какой-то пожилой, но еще крепкий человек лет пятидесяти, в мещанской одежде, удочкой ловил рыбу.
Взглянув на него, бывший поручик Пензенского полка Николай Лисовский побледнел и, подъехав к Ломоносову, наклонился к его уху:
— Отстанем!
— Что такое? — спросил его Петр, когда они остались в одиночестве.
— Этот человек на берегу — Флегонт Миронович Башмаков, герой всех войн России, начиная с Итальянского похода Суворова. Бывший полковник Девятой дивизии, разжалованный в рядовые за пропитие полковых денег. Я слышал, что он был осужден военным судом по делу о «мятеже» Черниговского полка.
— Подъедем? — лаконично предложил Петр.
Когда весь обоз миновал переправу, они подъехали к Башмакову. Тот оглянулся.
— День добрый, Флегонт Миронович! — сказал Ломоносов.
— Здорово, братцы! А вы кто такие? Откуда меня знаете? — Выцветшие голубые глаза настороженно перебегали с одного лица на другое.
— Господин полковник! — сказал Ломоносов.
— Я уже никто, — перебил Башмаков.
— Слышно было, что вас, как и других разжалованных, приговорили через строй? — вмешался Лисовский.
— Пока существуют русские войска, полковников, даже разжалованных, никто не посмеет отправить под палки! — Башмаков выпрямился, и глаза его блеснули. — Подержали под замком, да и турнули сюда. Навечно.
— Вы не хотите приобрести свободу и помочь выручить товарищей, попавших на каторгу?
— А кто вы такие, чтобы я с вами говорил на эту тему? — подбоченился Башмаков.
— Бывший майор Ломоносов и бывший поручик Пензенского полка Лисовский, официально мертвые! — представились подъехавшие.
— И много вас?
— Несколько человек. Мы идем к Байкалу с обозом.
— А ежели б я вас взял и выдал? — прищурился разжалованный полковник.
— Не прожили б минуты! — ответил Петр.
— О, вот это я понимаю! — сразу ухмыльнулся Башмаков.
— С такими людьми и ушел бы. Да только, вот, как скрыться так, чтоб не искали? А у нас искать ведь умеют!
— Вот вам одежда. — Ломоносов тут же достал из чресседельной сумки и бросил бывшему полковнику крестьянские штаны и кафтан, которые тот ловко поймал. — А ваше платье бросьте в реку, чтобы застряло в прибрежных ракитах. Решат,
— Ну, племянник, я вижу, ты хитер! — заметил ссыльный. Он быстро переоделся, кинул старую одежду в омут. После этого он вскочил на круп коня позади Лисовского, и все трое исчезли в тайге.
Потом Ломоносов опередил товарищей и, догнав обоз, послал назад Андреева, с лошадью в поводу. Затем, услав под каким-то предлогом казаков в голову каравана, он сделал знак, что можно нагонять. Башмаков подъехал меж двух своих новых товарищей, весь скрюченный, точно тяжело больной. Ломоносов поместил его на шедшую замыкающей телегу с ранеными Лихаревым и Чижовым. На телеге было много сена, и беглеца хорошенько закамуфлировали. Похоже, что никто чужой его не увидел.
Вечером, на стоянке, Петр подошел к Асташеву и сказал ему озабоченно:
— Я тут захватил с нами двоюродного дядю, он в Иркутск едет. Он болен, дохтуру показать надобно в Иркутске.
— А паспорт есть у него?
— Паспорта нет. А разве нужен? Он ненадолго едет.
— Ну…
— Вот я тоже думаю, что и так доедет, — довольно нагло сказал Ломоносов.
Кто будет искать беглого ссыльного в тайге Ангарского кряжа? Тем более что все указывало на то, что он утонул в бурливой Уде. Так и отписали в Санкт-Петербург…
Когда получено было это известие Бенкендорфом, он пришел в бешенство.
— Кто поверит, кроме этих идиотов, что человек, пропивший полковую казну и не застрелившийся от бесчестья, может сам утопиться!
— Но они пишут, что он утонул, а не утопился! — заметил Магнус фон Фок, находившийся тут же.
— Да он плавает как рыба! — взорвался Бенкендорф. — Они при мне с атаманом Платовым сначала напились до состояния риз, а потом на спор переплывали Дунай с трубками в зубах! — Александр Христофорович, впрочем, в данном случае выдавал историю, услышанную где-то, за самим им увиденное.
К концу октября обоз пришел к Байкалу, в Иркутск. Двухстотлетний город располагался на правобережье, в излучине быстрой свинцовой Ангары. В центре его, на высоком берегу над рекой, на месте старого казачьего острога, высились столетние беленые соборы. Неподалеку поднимался выстроенный в начале века в классическом стиле «белый дом», служивший резиденцией генерал-губернатору. Новые каменные и деревянные здания в центре сменялись на окраинах одно-двухэтажными домами из почерневшей от времени лиственницы. Здесь город поднимался на склоны невысоких сопок. Город выглядел довольно чисто, благодаря неусыпному попечительству гражданского губернатора пятидесятилетнему генерал-майору Ивана Богдановича Цейдлера, со скукоженной немецкой мордочкой. Некогда ставленник Сперанского, осторожный Цейдлер был не такой лихоимец, как пестелевский русак Трескин. Здесь их настигла весть о коронации императора Николая I, состоявшейся 6 сентября в Москве.