Дельфания

Лермонтов Владимир Юрьевич

Поздно вечером я вынес колокол «Владимир» на поляну, повесил его на дуб и негромко позвонил. Одинокие удары тоскливо разносились по окрестности. А я смотрел на небо и ждал, что оттуда придет ответ, что дальше делать, как дальше жить? Ну, если не ответ, то хотя бы знак поддержки. Изредка ночной серебристый бархат неба, на котором рассыпались звезды, разреза— ли белые следы метеоритов. Своими обожженными листьями тихо шумели дубы — свидетели моей жизни, моих переживаний. Иногда доносились ночные крики птиц. Жизнь продолжалась, а я не мог найти в ней своего места, своего пути. Как дальше жить и что делать? Вопрос, как саднящая боль, охватывал все мое существо.

Я опять возвращался к идее начать все-таки строительство каменной часовни,

даже уже мысленно представлял белокаменную красавицу, украсившую место пепелища. Она должна была быть похожа по своему виду на храм Покрова на Нерли, что под Владимиром. На стене я намеревался выложить лики Христа и Богородицы цветной мозаикой. Это было бы чудно!

Но мои мысли вскоре развеяли невесть откуда потянувшиеся слухи о том, что если я и отстрою каменный храм, то и его взорвут. Я начал допытываться у местных, кто это сказал, хотел найти исток этой угрозы. Оказалось, что это просто одной бабушке так подумалось, она ляпнула — молва подхватила и понесла. Вроде можно было мне успокоиться и двигаться в этом направлении, но я подумал, что коли такие мысли парят в воздухе, значит, вполне возможно, что действительно могут взорвать.

Что делать? Идти напролом? Воевать? Продираться сквозь препятствия? Зачем? Я почувствовал, что окончательно потерял путь, утратил спасительную нить.

Я бродил по лесу по знакомым, родным местам, но не видел ничего. Моя оболочка перемещалась в пространстве, а внутри меня господствовала пустота, как в сыром, мрачном подземелье. Это был как бы я, но и не я. Тоска и отчаяние сжимали своими клещами мое сердце и ничего не помогало: ни молитвы, ни чтение, ни прогулки, ни работа. Все потеряло смысл, все наполнилось кладбищенской пустотой. Мне казалось, что ночь сменяет ночь и рассвет не наступит никогда. Я, потерянный, как зомби, шел по горам, почти не понимая, куда и зачем иду. И таким образом я очутился у своего дуба.

От моего домика, если подняться в гору, а потом спускаться вниз в сторону дальней пустыньки, то на половине пути, в лесной глуши, встретится семисотлетний дуб в три обхвата. Могучий горный житель широко раскинул свои ветви. Некоторые ветки обламывались и валялись прямо под ним, а другие еще жили и тянулись к солнцу. За этим дубом я ухаживал, приходил сюда с ножовкой и спиливал сухие ветки. Но самое главное, для чего я прежде приходил сюда, так это для того, чтобы просто посидеть и расслабиться под кроной великана-мудреца. Сделал специальное сидение из листьев под стволом, садился, прислонившись спиной к кроне, закрывал глаза и уносился ввысь. Будто жизненный поток дерева подхватывал меня, и я растворялся в нем. Это было похоже на чудесный полет в небо, к солнцу. В эти волшебные мгновения я как бы сливался с зеленым великаном и становился его частью, отдавшись полностью в его власть и доверившись ему без остатка. И мудрец отвечал мне — помогал расслабиться, отключиться от серых мыслей, суеты и забот. Порой таким образом я просиживал часами, погруженный в тонкий, сладостный сон. Я все слышал, что творится вокруг меня, а в то же время я летал где-то в небесных далях, несомый живительным потоком лесного великана. После того как наше общение заканчивалось, я чувствовал себя свежим, отдохнувшим, а разум мой становился похожим на чисто вымытое стекло. Затем я кланялся дубу и благодарил его за помощь. А потом, не поверите, так бегал и прыгал по лесу, будто становился ребенком, и хотелось мне дурачиться и веселиться без предела. Ассоль тоже подхватывала мои озорные игры и включалась в такой прыговорот, какой устраивал, хозяин, впавший в детство. Вот такой друг у меня был в лесу.

В тот день я чисто механически уселся под дубом с абсолютной уверенностью, что сегодня у меня не получится отключиться. Я скрестил ноги, глубоко вздохнул и закрыл глаза. Ассоль, которая как тень брела где-то сзади, также уже имела здесь свое место и, зная, что останавливаемся мы здесь надолго, прилегла и принялась вылизывать лапы. Мрачные мысли,

как серые облака, заполонили небо моего разума. Никакого просвета и никакой надежды на солнечные лучи. Я силился расслабиться и отключиться, но ничего не получалось. Так сидел я с закрытыми глазами и тяжелым сердцем, как мне казалось, не более получаса. Как вдруг невдалеке послышался шорох листьев, будто кто-то шел. Я вначале напрягся, а потом подумал, что, видимо, это черепаха ползет. Однако шум быстро усиливался, и я понял, что это не черепаха, что КТО-ТО идет по лесу, и. самое невероятное, что идет в мою сторону. Я напрягся и попытался встать, но тело мое не подчинялось, будто налилось свинцом и онемело от тяжести. Кровь ударила в виски, сердце бешено застучало, я не понимал, что происходит. Вдруг из кустов вынырнули две фигуры и направились ко мне. Я охнул от неожиданности. Они уже стояли передо мной. Это были два старика, один низкий и полный, а другой высокий, худой, слегка ссутулившийся. Их лица были загорелыми, морщинистыми и добрыми. Только взглянув в их глаза, я успокоился и понял, что у них нет никаких злых намерений.

— Мир тебе, Владимир! — произнесли старики в один голос.

— Кто вы и откуда? — спросил я и вновь попытался встать, но не смог, ибо какая-то сила будто приковала меня к дереву.

— Мы твои друзья, — сказал тот, что пониже ростом, и улыбнулся. — Нечто не узнал?

— Да нет, вы ошибаетесь, я вас вижу впервые, — произнес я.

— А ты приглядись повнимательнее, — подхватил тот, что повыше.

— Нет, — твердо сказал я. — Раньше я вас никогда не видел.

— Не видел! — вместе заулыбались странники. — Каждый день с нами встречался, а теперь не признал. Вот как! — и они посмотрели друг на друга.

Мало того, что все происходящее было нелепо, так и сам тон беседы вовсе завел меня в тупик. Все это мне даже показалось неким розыгрышем, только не к месту и не ко времени такие шутки.

— Я вас не знаю, отцы, — повторил я.

— Ну что ж, — сказал тот, что потолще, — Я — Часовня.

— А я — Колоколица, — сказал худой.

После этих признаний меня пот прошиб. Я пристально вглядывался в их лица, и внутри у меня что-то застонало и похолодело. Бог мой! Вдруг начал понимать я. И ведь, верно, похожи! Да только это разве возможно? Острая, как лезвие, скользнула в моем мозгу догадка: наверное, у меня что-то с головой, может быть, на почве пережитого?

— Нет, Владимир, не волнуйся, — произнес Часовня. — У тебя с головой все в порядке.

Они и мысли читать могут, осенило меня.

— Можем. Но главное, для чего мы пожаловали к тебе, так это сказать, чтобы ты не кручинился и не горевал о нас. Это ведь для людей мы сгорели, а на самом деле нас Господь к Себе забрал. Если сказать по-вашему, по-мирскому, так мы перешли через огонь в другой способ существования — невидимый обычному взору.

— Бессмертный вид у нас теперь, — пояснил высокий странник.

— Мы теперь на небесах, — сказал Часовня. — Нас можно там увидеть, если очами души в небо смотреть.

— Так что живы мы, Владимир, и невредимы, только стали другими. Огонь-то невежество сжигает, а любовь и красоту окрыляет, делает вечной, небесной.

Я старался переваривать услышанное, насколько это было возможно в такой ситуации.

— Что же мне теперь делать? — спросил я. — Как жить дальше?

— А дальше, добрый человек, для тебя начнется новый путь.

— Что же это за путь?

— А путь этот без пути! — приглушенно и таинственно произнес Часовня.

— Как же это понять — путь без пути? — недоумевал я.

— Начало пути, это когда нужно строить вещественные, материальные храмы, чтобы были стены и ученик в них возрастал и мужал. На это время дается и карта, и указания, куда идти, что и как делать. Но как вырастет ученик — стены ему более не нужны, начинается путь без карты, без стен, без указаний. И тогда приходит пора строить внутренний, духовный, так называемый СЕБЕНСКИЙ храм! — торжественно проговорил Колоколица.