Дело в том, что...

Голдман Уильям

– Но я ищу станцию Святого Павла. Джентльмен снял котелок и поскреб лысину.

– О, Святого Павла! Тогда вам совершенно не нужна Врэд-стрит, и это очевидно. – И опять указал зонтиком. – Идите обратно по Уолтинг-стрит, тем же путем, что вы шли сюда, пока не дойдете до Биржи, или Старой Биржи, как вам больше нравится, потом направо по Чипсайд и налево, до подножия, и вы на месте.

– Подножия, – тупо повторил Эймос.

– Вижу, вам все ясно. – И джентльмен, улыбаясь, пошел своей дорогой.

Лайла стояла рядом.

– Мы

немного сбились с пути, – сказал Эймос, – надо вернуться. Будем на месте через пять минут.

– Не переводя дыхания, – сказала Лайла.

– Послушай, если хочешь, возьми такси. А мы с малышкой поедем на подземке. Хочешь, поймаю тебе машину? Только скажи.

– И пропустить такое мероприятие? Никогда!

– Прекрасно иметь рядом такого жизнерадостного человека, при виде твоего оптимизма цветы распускаются, птицы начинают петь. Пойдем, Джезебель. – Он опять взял за руку Джессику и направился в обратном направлении по Уотлинг-стрит. – Мамочка и папочка любят иногда пошутить друг над другом, ты понимаешь? Джессика кивнула.

Они молча прошагали весь обратный путь, повернули к Старой бирже, потом к Чипсайд, налево, как было сказано, и там, как сбывшаяся мечта или мираж, стояла станция метро Святого Павла. Купив билеты до Найтсбридж, Эймос снова взял за руку Джессику, они съехали вниз по эскалатору и, следуя указателям, добрались до платформы.

Жара была удушающей. Они долго стояли, храня полное глубокое молчание.

– Ну и метро же у этих британцев, – наконец заговорил Эймос, – фантастика да и только! Совсем не похоже на нью-йоркское, будьте уверены!

– А чем оно отличается? – живо поинтересовалась Лайла.

– Лайла, ты не можешь хотя бы один раз в жизни попытаться…

– Жара действует.

– При чем тут жара? – Отвернувшись, он рукавом смахнул пот со лба.

– А где поезд? – спросила Джессика.

– Сейчас появится, не успеешь ты произнести: «Джек Робинсон»…

– Джек Робинсон, Джек Робинсон, – завела Лайла, – Джек…

Эймос отошел в сторону. Спина опять заныла, он про себя начал подсчитывать шансы благополучного бегства с места преступления после того, как он спихнет Лайлу под поезд.

Если этот поезд вообще появится когда-нибудь.

Он огляделся. Платформа была пустынна, они стояли совершенно одни, и у Эймоса вдруг мелькнула сумасшедшая мысль, что он завел их на платформу, где вообще не ходят поезда, по-видимому, последний отошел от нее много лет назад.

«Прекрати, – скомандовал он себе, – не будь параноиком. Должны же быть, в таком случае, предупреждающие знаки». Он вернулся к семейству.

– Я скажу вам одну вещь о Лондоне, – начал он. – Это самый лучший город на свете, если исходить из количества указателей. В Нью-Йорке, например, вы просто свихнетесь, отыскивая Таймс-сквер. Поезд не появлялся.

– И еще, – заторопился он, – когда лондонцы называют подножием то, что мы видели, они совершенно правы, хотя это совершенно не то, что имеют в

виду американцы.

Поезда не было.

– Сочини песенку про это, – попросила Джессика. И Эймос послушно запел:

– Когда они говорят, идите вниз к подножию, вы думаете, что все поняли. Но не вздумайте побиться об заклад, потому что это далеко не так.

– Очень хорошо, папочка. Эймос поклонился.

И тут появился поезд. Он с грохотом катился к ним, приближался, как угрожающая катапульта. Джессика, пораженная его появлением, вдруг сказала матери:

– Дай мне Каддли.

– Дай ей ее Каддли, – перекричала Лайла шум поезда.

– У меня ее нет, – крикнул Эймос.

– Но мне просто необходима Каддли!

– Перестань, не надо шутить, – громко сказала Лайла, когда поезд сбросил скорость.

– Я не шучу.

– Где Каддли? – встревожилась Джессика.

Эймос и Лайла молча переглянулись.

– Где она? – повторила Джессика, а двери поезда уже открывались.

– Она тебе ее давала? – спросил Эймос. – Я уверен, что мне – нет.

– Она была у нее в такси. Помнишь, она там разговаривала с куклой.

– Где ты ее оставила, детка? – спросил Эймос.

Джессика пожала плечами:

– Что теперь делать?

Вместо ответа он поднял ребенка на руки и вошел в вагон. Лайла последовала за ними, двери захлопнулись, и тут Джессика истерически разрыдалась.

Эймос поставил ее и опустился перед ней на колени. Он не переносил слез дочери и чувствовал себя беспомощным в такие моменты, тем более, что Джессика плакала редко. Эймос растерялся, не зная, что делать. Он прижал ее к себе и держал, стоя на коленях посередине вагона. Лайла села на ближайшее к ним место и укоризненно глядела на Эймоса.

– Ну же, детка, перестань, не переживай так… вот и молодец, успокойся, все будет хорошо… – Прижатая к его шее голова Джессики оставалась неподвижной, он чувствовал на себе ее слезы. Вместо того чтобы успокоиться от его слов, она заплакала еще сильнее, но Эймос продолжал говорить убедительно, веселым голосом: – Ты у меня хорошая девочка, вытри слезки, вытри их насухо…

Все находившиеся в вагоне люди смотрели в их сторону, опять, как в галерее, на них глазели во все глаза, и он уже повысил голос, чтобы все им объяснить.

– Она просто…

И замолчал, прислушиваясь, как внутренний голос кричит: Это не их проклятое дело, пусть думают, что хотят, закрой свой поганый рот… и с благодарностью Эймос повиновался.

– Ну, ну, все не так плохо, – шептал он на ухо дочери, – у тебя же много других детей.

Рыдания Джессики усилились, и у него мелькнула мысль, правду ли говорят, что сердце может разорваться, хотя доктора никогда так не выражаются, и снова зашептал:

– Много детей, прекрасных милых деток, таких же милых, как Каддли, и ты это знаешь. Некоторых из них ты даже больше любишь, я знаю. – Это была ложь, но в отчаянии люди могут и не такое сказать.