Дело

Сноу Чарльз Перси

— Возможно, что это вполне разумное письмо, — кричала Маргарет, — но мне осточертела эта женщина — она просто проходу мне не дает.

— А я думал, что она твоя подруга, — съязвил Мартин.

— Это ты так думаешь, — сказала Маргарет. — Она мне просто надоела. И, кроме того, я вовсе не верю, как некоторые из вас, что она сидит под башмаком у своего мужа. Я считаю, что она мерзкая разновидность склочницы, какую встретишь в любой партии, и я больше никогда в жизни не желаю ее видеть.

Что касается срока членства Говарда, то и тут совесть больше не беспокоила Маргарет. Чтобы добиться справедливости в отношении его, я боролась бы до последнего, радостно

говорила она, все еще притворяясь сердитой, но я просто не понимаю, чем он может еще быть недоволен. Как он делал свои исследования? Где у него были мозги? Как он мог воспользоваться данными своего профессора? Все это не то что плохо — это просто отвратительно! Не человек, а недоразумение какое-то! Должен еще спасибо сказать за то, что дают ему старейшины; должен радоваться и помалкивать.

Мартин высказал надежду, что нам удастся убедить в этом остальных. Тем временем мы продолжали обедать.

— Ты больше никуда сегодня не пойдешь? — спросила меня Маргарет, — ведь ты же провел ужасный день. Разве не так?

По правде говоря, я очень устал. Однако усталость не помешала мне подумать с грубоватой иронией, с какой думаешь иногда о любимом человеке, что, когда Маргарет бывало что-то нужно, она очень ловко умела подвести под свои желания логическую основу. Так ли уж она была уверена в том, что Говард получил по заслугам? Не изменило ли ей врожденное чувство справедливости только потому, что сейчас ей хотелось поскорее забыть обо всем, не позволять больше никому трепать мне нервы и побыть со мной наедине.

Мартин уже созвал совещание. Было бы рискованно, сказал он, не «заметать» предложение сразу же. Без четверти девять мы снова были в колледже, в кабинете у Мартина, показавшемся нам в этот вечер таким холодным и неприветливым после дома, который мы только что покинули.

Фрэнсис Гетлиф пришел вслед за нами. Мы составили стулья вокруг стола, стоявшего между камином и окнами; шторы не были задернуты, и в окна виднелось затянутое тучами темнеющее небо. Стоячая лампа освещала только часть стола. Мартин зажег еще настольную лампу. Фрэнсис сел за стол и сказал:

— Мы, безусловно, должны будем согласиться на это.

— Не знаю, обойдется ли все гладко, — сказал Мартин. — Во всяком случае, вот что…

Он обратился к Фрэнсису:

— Лучше давайте проведу это я. Вы и так уже достаточно сделали.

В голосе его слышалась забота. Я был уверен, что в нем заговорило чувство справедливости. Хотя Мартин не делился со мной своими намерениями, я предполагал, что в день выборов он подаст свой голос за Брауна; в то же время он знал — знал лучше, чем кто-либо, — что, спасая Говарда, Фрэнсис навредил себе. Мартин, конечно, понял это еще в тот вечер, когда Фрэнсис предложил выступить на суде. Чувство справедливости, которое воспитал в себе с годами Мартин, не позволяло ему спокойно смотреть, как Фрэнсис и дальше продолжает вредить себе. Несомненно, понял его чувства и Фрэнсис, потому что он заметил:

— Доброе дело! — Я никогда еще не видел, чтобы они разговаривали так дружески.

Скэффингтон и Том Орбэлл пришли вместе. Том — с таким видом, словно шагал по воздуху, как всегда, когда бывал немного пьян. Он благодушно пожелал нам доброго вечера. Следом за ними явился Говард, он кивнул, но не сказал ни слова и сел на свободный стул, понурив голову и уставившись в угол.

— Я не мог собрать больше никого из тех, кто подписал докладную записку ректору, — сказал Мартин. — Почти все разъехались, но все-таки кворум у нас есть. Полагаю, что все вы уже знаете

решение старейшин?

— Еще бы мы не знали, — возбужденно сказал Том.

— На мой взгляд, по всем основным пунктам вас оно удовлетворяет. — Мартин обратился через стол к Говарду. — Как вы считаете?

— Считаю, — сказал Говард, — что оно в достаточной степени паскудно.

— Отвратительно! — сказал Скэффингтон, не обращая никакого внимания на Говарда, как будто того тут и не было. С высоты своего величия он напустился на меня: — Отвратительно! Я не представляю, как вы могли допустить, чтобы они дали нам такую оплеуху.

— Вы, по-видимому, думаете, что это было проще простого? — сказал я запальчиво.

Мне вдруг пришло в голову, что я еще не слышал ни слова благодарности ни от кого, начиная с Говардов. И тут же я подумал, что, пожалуй, еще ни разу не видел, чтобы люди, объединившиеся ради доброго — по их мнению — дела, не обменивались бы под занавес такими вот любезностями.

— Должно было бы быть проще простого, — сказал Скэффингтон.

— Смотрите на вещи реальнее, Джулиан, — сказал Мартин.

— Если это называется смотреть реально, тогда я за то, чтобы посмотреть как-нибудь иначе, — сказал Скэффингтон. — А вы как считаете? — спросил он Фрэнсиса Гетлифа.

— Я согласен с Эллиотами, — ответил Фрэнсис.

— Вот как! — сказал Скэффингтон с изумлением, возмущенно.

Именно замечание Фрэнсиса, сделанное спокойным, отнюдь не безапелляционным тоном, заставило Тома Орбэлла переступить ту грань, которая, когда он бывал пьян, отделяла у него многословное бессмысленное благодушие от всеобъемлющей подозрительности. В этот вечер особенно пьяным он не был. Когда он пришел сюда, его просто распирало от доброжелательности и любви к ближнему. Среди колледжской молодежи Том был, безусловно, наиболее яркой личностью, нужно было только уметь подойти к нему. У него был сильный характер, он был гораздо более разносторонен, чем другие. И в то же время трудно было предугадать, выведет ли этот сильный характер его на широкую дорогу или погубит. В замечании Фрэнсиса он вдруг снова усмотрел подтверждение тому, что жизнь — это сплошная ложь.

— Значит, вы так считаете? — сказал он пренебрежительно.

— Другого выбора у нас нет, — сказал Фрэнсис.

— Прекрасно. Если вы так считаете, — Том придвинул к Фрэнсису большое лицо. — Но есть среди нас люди, которые так не считают. Нам удалось сдвинуть старцев с места, и сейчас надо заставить их раз в жизни поступить прилично. Я не знаю, почему Люис взял на себя такую неблаговидную роль, разве что… — его подозрительность сосредоточилась вдруг на мне, — только так выскажется, и сумели преуспеть в жизни, — всячески подыгрывая старцам?

— Хватит, Том! — резко сказал Мартин.

— Кто сказал, хватит? А вы-то чем лучше? Разве не в этом скрывается raison d’^etre [40] всей этой вопиющей сделки? Я не люблю высшей администрации, но мне начинает казаться, что настоящая чума — это те, кто стоят за спиной высшей администрации. Как раз в этом некоторые из вас, — он обвел глазами Мартина, Фрэнсиса и меня, — насколько я понимаю, хорошо наспециализировались?

— Придержите язык! — сказал Скэффингтон. В этот вечер он один мог сдерживать Тома. — Что интересует меня, так это с чего нам нужно начинать?

40

смысл (франц.).