Деляга
Шрифт:
— Это что шумит? — поинтересовался он.
— Канонада, фронт рядом, — пояснили ему.
— А рядом, это сколько?
— Километров двадцать-тридцать.
На месте ночевки Вова заметил, как некоторые красноармейцы выбрасывают свои противогазы.
— А они все равно не секретные, — пояснил Федоров. — Вот за секретные могут взгреть, а за эти…
Подумав, Вова выбросил свой, все легче идти. Однако с утра его ожидал большой облом — в пустую противогазную сумку ему сыпанули пару сотен патронов, на глаз, без счета. Этот груз не добавил легкости шага, а низкий гул становился
Около полудня полк остановился на привал. Наворачивая рыбную консерву с ржаным сухарем, Лопухов обратил внимание, как вдруг забегали командиры, наверное, случилось что-то. Появился лейтенант Хамин.
— Рота, стройсь!
Торопливо запихнув в рот остатки сухаря, Вова встал в строй.
— Напра-во! Шаго-ом марш!
Свернув с дороги, рота минут двадцать двигалась по редкому лесу, но вот лес сменился кустарником, за кустарником открылось поле, а за полем маячили крыши небольшой деревеньки.
— Вещмешки и скатки оставить на месте!
По команде ротного бойцы начали освобождаться от лишнего груза. Лопухов тоже облегченно избавился от натершей шею шинели и лямок своего сидора. Сумку с дисками и противогазную сумку с побрякивающими на каждом шагу патронами пришлось оставить.
— Вперед! В атаку! Ура-а-а!!!
В какую такую атаку? Вова еще ничего не успел понять, но первый номер уже подтолкнул его вперед.
— Пошли.
— А-а-а-а!
Это «а-а-а-а» давило на уши и мешало соображать. Поначалу они с Федоровым оказались посреди бегущих красноармейцев, но понемногу спины бегущих впереди начали исчезать и вот, впереди осталась только широченная спина первого номера. Когда они добежали до крайнего дома, Вовины легкие норовили выпрыгнуть из организма. Михал Михалыч плюхнулся на землю около угла дома, высунул за угол ствол пулемета и дал короткую очередь. Вова, привалившись к бревенчатой стене, пытался восстановить дыхание. Первый номер матюгнулся, и пулемет коротко громыхнул еще раз.
— Вставай, пошли.
Федоров пригнувшись, перебежал на другую сторону деревенской улицы. Вова едва поспевал за ним, и не думая пригибаться. Потом они перебрались через забор, пробирались по задворкам, ползли по каким-то грядкам. Вова отстал и потерял первого номера из виду. Немного полежал между грядками, отдохнул и смог найти Федорова по звуку. Тот как раз добивал первый диск.
— Ты где бродишь?
— Отстал я.
— Отстал… Диск давай.
Михал Михалыч сменил диск, но стрелять больше не стал.
— Ушли, гады.
— Кто ушел? — не понял Лопухов.
— Немцы. На, набивай.
Вова взял пустой диск и занялся привычным делом. Только сейчас до него дошло, что страшные немцы были очень близко, чего он абсолютно не ожидал, но почему-то ушли. Просто немцев в деревеньке было очень мало, и отразить атаку целой роты они никак не могли. Немного постреляв, немцы удрали, бросив посреди улицы неисправный мотоцикл с простреленным баком. Бак прострелили сами немцы, рассчитывая, что вытекающий бензин загорится. Но он не загорелся, и мотоцикл остался стоять посреди темного остро пахнущего пятна, впитавшегося
Подтянувшиеся красноармейцы уже обследовали трофей, но ничего интересного, кроме набора инструментов не обнаружили. То, что первоначально приняли за ведро с крышкой, оказалось немецким противогазом. И тут Вове приспичило. Он зашел в ближайший двор, пристроился к углу, расстегнул и… С воплем вылетел обратно.
— Ты чего? — удивился Акимов.
— Т-там т-труп.
— Чей?
— Н-немецкий.
— Пошли, посмотрим, — предложил Федоров.
— Мотню застегни, — посоветовал Акимов.
Смотреть на убитого сбежалась треть роты. Труп в мышастой форме спокойно лежал там же, где Вова чуть не справил на него малую нужду. Простреленная голова в луже запекшейся крови. Рядом лежала немецкая винтовка. Именно она привлекла внимание сержанта, Федоров заинтересовался содержимым вражеского ранца. Несвежее нательное белье и фрицевские мыльно-рыльные бросили рядом с хозяином, туда же отправились письма и семейные фотографии. По рукам пошла пачка галет, которую тут же распотрошили, Вове и кусочка не досталось. Банку консервов, «мой фриц, мои трофеи», прибрал себе Федоров. Больше ничего интересного не нашлось.
Ба-бах! Бах! Бах!
— Немцы!!!
Обратно к спасительным кустам добежали быстрее, чем шли в атаку. Немцы больше не стреляли. У брошенных скаток и вещмешков собралась только половина роты. Ротный тоже исчез, командование ротой принял взводный номер раз. Через час пришел приказ окопаться. Михал Михалыч и Вова начали вгрызаться в землю своими кургузыми лопатками. Понемногу начали собираться остальные, но человек двадцать так и не досчитались. Кухня вечером не прибыла, и пулеметчики приговорили трофейные консервы с ржаными сухарями. Оказался колбасный фарш.
— Вкусно, — отметил первый номер, запивая ужин водой из фляги.
— Мгм, — согласился еще жующий Вова.
Деревенька осталась немцам. Командир роты появился только на следующий день, где он ночью шлялся, никто спросить не рискнул. Хамин прошелся вдоль позиций роты, наорал на подчиненных, раздал взыскания. Заметив шевеление на позициях русских, немцы засадили в их направлении длинную пулеметную очередь. Пули пошли не над землей, а выше, защелкали по кронам деревьев. От этого создалось впечатление, что стреляют не только спереди, но и с боков, и сзади. Все пригнулись, закрутили головами, хоть и понятно, что в тылу только свои, но все равно неприятно.
Дошла очередь и до пулеметчиков.
— Вы где окоп вырыли, вашу перемать?! Какой отсюда обзор?! Где сектора обстрела?!
Старлей отмерил полтора десятка метров от прежней и ткнул пальцем в землю.
— Здесь копайте!
Чем прежняя позиция была плоха, Вова так и не понял. Обзор? Сектора? Да ни хрена, вроде, не изменилось. На всякий случай, глубоко копать не стали. Вдруг завтра опять позицию менять или вообще в другое место пошлют, а то и в атаку. Бруствер, обращенный в сторону деревни, прикрыли дерном, хотя многие этим не озаботились, дав ротному еще один повод для разноса и построения многоэтажных конструкций с помощью великого и могучего.