Деметра
Шрифт:
— Обстоятельства складываются таким образом, что после исследования этой системы мы будем вынуждены завершить полет… — продолжил он диктовать запись. — И, хотя Белгард считает, что восьми обнаруженных нами в течение полета кислородных планет мало, для экипажа вопрос о возвращении становится уже едва ли не самым важным предметом разговоров.
Игорь нажал сенсор паузы и пододвинул к себе поднос.
Двенадцать лет… Эта цифра даже сейчас звучала ошеломляюще. Двенадцать лет назад картографический крейсер «Терра» покинул орбиту Порт-Эверанса — так именовалась одна из недавно возникших колоний Окраины.
Впервые за последнюю тысячу лет был возрожден исторический опыт безанабиозного полета, когда экипаж не погружался в криогенные усыпальницы на период, пока крейсер преодолевал межзвездные расстояния. Команда «Терры», составленная путем скрупулезного психологического отбора на совместимость, состояла из двадцати пяти человек и представляла собой уникальную научную группу. Они исследовали не только открытые планеты, но и гиперсферу, куда периодически погружался крейсер для коротких, «полуслепых» прыжков, и состав межзвездной среды, и многое другое. Сам корабль, построенный по принципу «космического дома», тоже являлся своего рода уникальным.
На излете тридцать седьмого века человечеству вновь становилось тесно в границах колонизированных миров. Цивилизация явно стояла на пороге новой волны галактической Экспансии, но, учитывая горький опыт Первого и Второго рывков, когда масса колониальных транспортов канула в неизвестность, их полет должен был доказать, что длительная жизнь в условиях корабля вполне возможна и эпоха «слепых прыжков» прошла. Отныне специально подготовленные экипажи вполне могли вести колониальные транспорты от планеты к планете в поисках того единственного мира, который удовлетворит потребностям человеческого метаболизма. Восемь кислородных планет, три из которых были потенциально готовы стать колониями, — вот тот результат, которого до них не добивался ни один исследовательский корабль, управляемый самыми совершенными кибернетическими системами.
Игорь покончил с ужином и убрал поднос. Вернувшись к рабочему столу, он продолжил запись:
— Двенадцать лет… — повторил он вслух свою недавнюю мысль. — Вот тот срок, который можно назвать пределом человеческого терпения даже в таких продуманных, комфортных условиях, что дает нам «Терра». За это время мы углубились в область неисследованных секторов на девять с половиной парсек, что составляет около трехсот десяти световых лет. Нами было исследовано двадцать восемь планетных систем и накоплен бесценный опыт навигации. Сейчас нам предстоит последняя работа по исследованию двадцать девятой по счету системы и затем — прыжок «домой» на известные координаты Порт-Эверанса…
Игорь взглянул на таймер бортового хронометра и внезапно добавил:
— Мы уже восемнадцать часов движемся в границах системы, и все это время меня почему-то не покидает необъяснимое, с точки зрения здравого смысла, беспокойство. Видимо, мы все вышли на какой-то предел, и сама мысль о последней задержке на пути домой и связанном с ней минимальном риске действует угнетающе. Думаю, что в своих рекомендациях я буду настаивать на сокращении срока таких полетов до границы в десять универсальных лет Галактического календаря…
Игорь немного подумал, но не нашел, что еще
— Конец записи, — проговорил он, вставая из-за рабочего стола. — Следующую надеюсь сделать уже по пути домой.
Он коснулся сенсора, выключив микрофон, погасил свет и, заглянув в каюту к сыну, вышел в широкий кольцевой коридор. Через час им предстоял маневр сближения со второй планетой системы, и Игорь надеялся, что еще успеет заглянуть в оранжерею, где работала жена, и передать пожелание Антона.
Антона разбудил настойчивый зуммер.
Оторвав голову от подушки, он привстал на локте и сонным, непонимающим взглядом уставился на моргающий в метре от него зеленый сигнал.
Зуммер продолжал выводить свою настойчивую трель.
«Интерком…» — понял Антон, окончательно проснувшись.
Откинув одеяло, он встал и прошлепал босыми ногами по холодному полу до стены, в которую была вмонтирована панель внутренней связи.
Никого из родителей в каютах не было, это мальчик определил сразу, бросив мимолетный взгляд на светящееся в темноте табло бортового хронометра. Было только начало двенадцатого, а значит, мама еще не вернулась, а отец уже ушел. Он всегда, прежде чем заступить на вахту в астромодуле, проходил по всем важным помещениям корабля.
Отжав клавишу связи, Антон отступил на шаг назад, как это делал отец, чтобы попасть в поле зрения крохотного объектива видеосистемы.
Экран осветился, и на нем, к удивлению мальчика, возникло суровое лицо капитана Белгарда. За спиной Ильи Матвеевича проглядывал фрагмент ходовой рубки крейсера. В такие моменты (а они выпадали крайне редко) Антону всегда неодолимо хотелось попросить капитана, чтобы он отодвинулся и дал ему возможность заглянуть туда — в святая святых огромного корабля, но, как обычно, он не решился этого сделать.
— Доброй ночи, мой мальчик, — проговорил капитан густым басом. — Я тебя разбудил?
— Ничего, дядя Белгард, я совсем не спал…
— Скажи, отца разве нет в каютах?
— Нет.
— А ты не знаешь, куда он пошел?
Антон, почти не раздумывая, пожал худенькими плечами. Откуда же ему было знать?
Илья Матвеевич нахмурился.
— Наверное, он в оранжерее, — наконец решил капитан. — Только там он мог оказаться далеко от динамика интеркома. Я вызывал его по общей связи, но ничего не получилось… — капитан старался говорить спокойно, но мальчик ясно различил в его голосе тревожные нотки. — Послушай, сынок, тебе ведь нетрудно добежать до оранжереи? — спросил он. — У меня, как назло, ни одного свободного человека под рукой, а твой папа срочно нужен в ходовой рубке.
— Ну, конечно! — с готовностью согласился мальчик, шаря рукой впотьмах, чтобы найти сложенную у кровати одежду. Дядя Белгард еще спрашивал?! Что может быть лучше прогулки по кораблю в ночное время да еще по приказу самого капитана!
Тем временем интерком отключился. Антон нашел одежду и зажег ночник, чувствуя, что его внезапно охватило неосознанное беспокойство, словно то волнение, что он почувствовал в словах дяди Белгарда, передалось и ему.
Распаленное детское воображение тут же подсказало ему, что на корабле или же вне корабля что-то случилось.