Демидовы
Шрифт:
Мысли Акинфия были спокойны, за делами он не заметил, что женка после этого разговора два дня ходила угрюмая. В душе ее осталась неизбывная горечь. Акинфий подолгу задерживался в оружейных мастерских и в кузницах. В старой кузне он сбросил дорогой кафтан и проработал у наковальни целый день. Работал Акинфий по-прежнему ловко. Сивый кузнец, восхищаясь работой молодого хозяина, похвалил его:
— Не разучился еще тульскому рукомеслу. Знатно!
Ездил Акинфий и на лесные курени; сопровождала его верхом на коне женка. Ехали
На лесных куренях свято сохранялись строгие демидовские порядки. Работные по-прежнему жили в землянках, работали в лесу от темна до темна, одежонка была плоха; рваная сермяга да лапти. Угрюмые жигари работали молча; не слышал Акинфий песен. Кругом стоял оснеженный лес; по голубоватому снегу перепутались следы зайцев, лисух. На корявом суку кривой березы ворон чистил клюв; в лесной глухомани выстукивал дятел. На лесном перепутье стоял сосновый осьмиконечный крест. Акинфий почему-то внезапно вспомнил дьяка Утенкова и спросил женку:
— А как живет ноне дьяк, наш супостат, не досаждает заводишку?
— Помер, а семейство на поместье съехало…
— Жалко, хитрый дьяк был…
По сугробистой дороге в рваных сермягах шла ватага лесорубов; за поясами поблескивали топоры. Впереди артели ехал на черном коне демидовский приказчик.
Лесорубы свернули с дороги в глубокий снег — дали хозяевам дорогу; все молча сняли шапки.
— Куда? — крикнул Акинфий.
— На новые лесосеки, — отозвался приказчик.
Акинфий подумал: «Без маяты хозяйства не сладишь. А без этого нельзя!»
Заночевал хозяин в лесном курене; осталась и женка. В землянке жгли костер, дым уходил в дыру. В нее смотрело звездное небо. На огне грели варево; едкий дым слепил глаза.
В Туле перед Акинфием Никитичем ломали шапки, заискивали, но он заскучал в родном городке. Манил его к себе просторный Каменный Пояс, где суровые горы, леса и где все можно… На масленой неделе обрядились в дальнюю дорогу. Долгоносый и угреватый брат Никита поругался с Акинфием, не хотел ехать на Урал, но покорился. Молодые хозяева надели тяжелые волчьи шубы, уселись в глубокие сани, за ними на дороге растянулся обоз. На посадке из ворот выглядывали бабы и ребята; они тыкали в Никиту пальцем:
— Г-хи, кошатник уезжает! Помелом дорога!
Дунька стояла на крылечке; в небе плыли белые облака, подмораживало; она, одетая в сарафан, не боялась стужи; по отъезжающем муже женка не проронила ни слезинки. Сердце окаменело от тоски.
— Уезжаешь и опять на долгие годы не вспомнишь меня, — жаловалась она. — Глядишь, и молодость уйдет, а я и не жила…
Акинфий ворочался в мохнатой шубе, сопел. Мать, Демидиха,
— Раззява, хоть бы для прилику поревела: чать, не чужак, а родный муж уезжает…
Дунька руками закрыла лицо, но слез так и не выдавила.
Кони мчали быстро, родной дом уходил в снежные сугробы…
«Прощай, Тула, родной город!» — Акинфий крепче запахнулся в шубу. Глаза брата Никиты были сонны, тело сковывала дорожная лень…
3
Вся зима прошла для Никиты Демидова в тягостном ожидании отписки сибирского губернатора на требование сената. Все это время проживал Демидов в Москве и кручинился от безделья. К тому же тревожила мысль: «А вдруг князь Гагарин откажется от своего слова?»
В Туле за это время сын Григорий поприпрятал по лесным куреням беглых людей и навел порядок с железом. Когда кинулись туда прибыльщики, времечко было упущено: на демидовском заводе все находилось в благополучии.
«Не поживились лиходеи, — радовался Демидов. — Молод сын Григорий, да не глуп».
С Каменного Пояса в Москву приехал приказчик Мосолов с добрыми вестями. Заводы работали бесперебойно; отстроили Шайтанский завод; на правление этим заводом водворился сын Никита Никитич.
Одно худо: молодой хозяин был не в меру жестокосерд. Лютовал.
Приказчик не упустил случая пожаловаться Демидову:
— Крепость и строгость к работному люду потребны, но все это надо в пору. Зря народ калечить ни к чему!
Слушая жалобу на сына, Никита стиснул зубы:
— Погоди, доберусь! Так…
На Фоминой неделе пришла долгожданная весть: сибирская канцелярия подтвердила, что доски отлиты по приказу князя Гагарина и пошлине не подлежат.
— Ловко обтяпано, — ухмыльнулся Демидов. — На вороных сенат объехали!
На радостях он съездил в храм Николы Мокрого и отслужил молебен.
«Гроза миновала, пора и в дальний путь-дорогу сбираться, на Каменный Пояс, — думал Никита. — Акинфка без отца, чать, запустил делишки».
Перед отъездом нежданно довелось Демидову встретиться в Пушкарском приказе с прибыльщиком Нестеровым. Фискал впился рачьими глазами в Никиту, ухватил его за кафтан:
— Эге, приказчик, каково живешь?
Писчики вдруг перестали строчить и притаились. Тишину в писцовой нарушила бившаяся в окошке вешняя муха.
Демидов улыбнулся и спокойно ответил:
— Ничего живу, хвала богу.
Прибыльщик стиснул угловатые челюсти и зло прошипел:
— Ты что ж, обманывать вздумал государева человека, а?
Фискал сжал кулаки и пошел на Демидова.
— Вот что, мил-человек. — Никита поднял на фискала жгучие глаза. — Тут место царево — приказ. Коли хочешь драться, жалуй на улку. — Никита спокойно отодвинул прибыльщика и шагнул в дверь.
— Ишь ты поганец какой! — подался к двери Нестеров; лицо его налилось кровью.