Демиург
Шрифт:
Сфинкс высился зловещей громадой, а его каменное молчание могло заставить трепетать кого угодно. Мужчина, поежившись от этой величественной неприступности, с интересом взглянул на Сашу. Сделал он это бессознательно, поскольку знал, что она тоже должна быть немного подавлена, а значит, прижалась бы к его плечу, но нет.... Ее глаза полыхали восхищенным огнем, и этот возвышенный трепет вновь заставил Пирса заглядеться на ее лицо, которое при свете звезд стало неожиданно сродни ... Сфинксу. От этой похожести Джонатану стало еще более зябко, и пришлось напрячь свою волю, чтобы сбросить с себя нахлынувшее
Температура к этому времени упала, и воздух стал кристально чистым, позволяя двум путешественникам легко ощущать свое внутреннее состояние. Они одновременно опустились на колени и воззвали к Высшим Силам, прося Их о помощи в познании тайны Сфинкса.
Наступила полночь. Молитва все продолжалась, когда из глубин Хранителя Тайны стал разливаться изумрудный свет. Медиумы не видели его, поскольку молитва их была направлена внутрь себя, к Тонким Силам, и глаза были закрыты. Свет усилился, и что-то еще неясное, неопределенное извлекло из глубин вовне сознания двух людей. Они открыли глаза и в тот же миг в их головах раздалось отчетливое: "Входите!".
Пирс, привыкший наблюдать за своими новыми состояниями, отметил, что находится как бы в двух местах одновременно. Одна его часть осталась у ног Сфинкса, а другая уже спускается по каменным уступам под ноги безразличного, а теперь еще и извергающего зеленый огонь, чудовища. Он слышал, что Александра не отстает от него.
Они очутились у ворот, невесть откуда взявшихся под лапами "Вечной тайны", и погрузились в какой-то изумрудный туман, где некая сила приподняла их и заставила плыть за собой. Пирсу не хотелось анализировать происходящее, ему было хорошо и интересно, и вообще было здорово уже то, что что-то происходит.
Между тем, туман нес их по узкому проходу в глубину поначалу только Сфинкса, а потом и Земли. По мере продвижения свет уплотнялся, превращаясь в голубой и синий. Этот цветовой переход вовсе растворил сознание Пирса, поскольку было неясно какая его часть, где находится, ибо и та, что в песках, и та, что в пещерах, ощущала только синюю бездну.
Тем мощнее для него был удар ослепительного, белого сияния, вспыхнувшего вдруг после очередного поворота извилистого лабиринта.
Когда Пирс пообвыкся, то обнаружил, что находится в абсолютном сознании, и ощущение размазанности исчезло, хотя сохранялось чувство, будто он что-то забыл у порога бесконечной пещеры. Оглянувшись в поисках Александры, он увидел ее по-прежнему восхищенную и в то же время строгую, улыбнулся и взял ее за руку. Она ответила легким, нежным пожатием.
Грот, в котором они оказались, ничего особенного собой не представлял - пещера как пещера. Таких Пирс повидал на своем веку немало. Вот только свет, словно разливался в воздухе, не имея определенного источника.
От другого конца грота отделилась невысокая фигура, которая то ли подошла, то ли подплыла к ним, и Пирс только теперь осознал, что сила, влекущая их по проходам лабиринта, исчезла, и они с Сашей твердо стоят на ногах. Однако приближавшийся человек шел столь мягко и легко, будто не касался ногами земли и не имел веса.
"Ничего особенного!" - подумал про себя Джонатан, разглядывая внешность моложавого незнакомца. Тот был типичным египтянином,
Слов так и не было сказано, они снова прозвучали в головах гостей: "Добро пожаловать в Храм Знаний, допущенные! Следуйте за мной."
Пирс понял, что отвечать нет необходимости, ибо его мысль о приветствии и была этим ответом. Пожав плечами, он глянул на Сашу и поймал на себе ее нежный и мудрый взгляд.
"Хм! Странно. Такое ощущение, что она знает обо всем этом больше меня и поддерживает она меня, а не я ее". Эта мысль слегка раздосадовала его, но вновь уловив нежность в глазах девушки, он успокоил себя словами: "А может и так. Я-то знаю, что она не глупее меня. Чего же ершусь?"
Они двинулись за проводником. Снова потянулся лабиринт, только теперь он был фиолетовый. Его узкий проход по-прежнему увлекал куда-то вниз, и Пирс понял, что они двигаются по подземному серпантину, поскольку повороты все время были правые.
Наконец небольшая группа достигла очередного грота, где вновь был яркий свет, и проводник путешественников сменился со словами, прозвучавшими в их головах: "Дальше могут пройти только Посвященные и люди в Тонких оболочках, приглашенные особо."
Пирс не стал вдаваться в смысл этих слов, поскольку их-то с Сашей дальше повели, а это было главным. Проводники сменялись еще шесть раз, и ощущение Пирса, будто он что-то оставляет в каждом их этих гротов, обретало некую неотвязчивую уверенность. Но ломка головы не приносила никакой пользы. Что он мог там оставлять, если у него ничего с собой не было, сохранялось той самой тайной того самого Сфинкса.
В конце концов бесконечный лабиринт кончился. Они оказались в очередной пещере, где их встретила, как им вначале показалось, ровесница Пирса, то есть женщина лет тридцати пяти. Она сильно напоминала Ниффертити с той только разницей, что была жива и королевские украшения, сопутствующие высокому сану, отсутствовали, уступая место простому хитону.
– Привет вам, допущенные в Храм Знаний!
– в восьмой раз услышали пришельцы. Правда, на этот раз волна доброжелательности почти затопила их.
– Ваша молитва была услышана и ваши стремления оценены по заслугам. Вы ведь не станете возражать против того, что стремления важнее достижений, а, Джонатан?
Пирс, завороженный тем, что голос женщины звучал в воздухе сам по себе, то есть она даже не открывала рта, резко пришел в себя, когда прозвучало его имя:
– А!? Нет, нет. Конечно стремления важней.
– Вот и ладно, - улыбнулась женщина, после чего решила представиться, - я - Геосати, Верховная жрица Богини Изиды. Вам нет нужды называть себя. Вы хорошо мне знакомы ... оба, - она нарочно сделала ударение на последнем слове, взглянув при этом на Джонатана.
Пирс понял, что его и Александру, как минимум, приравняли, но главное - он ощутил, что фактически лишен возможности говорить и вообще выдавать какую-либо информацию наружу. Нет, он конечно мог молвить что-нибудь эдакое, но это что-нибудь - даже наиквинтэссенция его мыслей - прозвучало бы здесь, как звук падающего пустого ведра - тупой, неритмичный и неожиданно-резкий стук. Потом за это пришлось бы краснеть, а Пирс этого не любил.