Демон-Апостол

Сальваторе Роберт Энтони

Только сегодня утром он подумал о том, что его репутация в истории церкви сейчас прочнее, чем когда бы то ни было; выше она могла бы стать лишь в том случае, если бы украденные магические камни были возвращены. Однако теперь проблема этих камней казалась пустячной. Правильно сказал Де'Уннеро — церковь действительно прежде играла гораздо более активную роль в управлении государством. В те времена даже король Хонсе-Бира проходил обряд помазания точно так же, как отец-настоятель ордена Абеля. Затем на протяжении многих столетий между властью церкви и короля сохранялось примерное равновесие: могущественные, но отделенные друг от друга. Король

регулировал светскую деятельность своих подданных, занимался армией, вел переговоры с соседними королевствами Бехреном и Альпинадором и практически не вмешивался в деятельность церкви. Во многих провинциях, в особенности отдаленных и с небольшим населением, церковь была даже более влиятельна, чем король, правящий где-то далеко, так что многие подданные даже не знали его полного имени.

Однако сейчас, благодаря мудрым и прозорливым действиям Маркворта в Палмарисе, устранению Коннора Бильдборо, аббата Добриниона и последующей гибели барона, баланс сил в королевстве может быть смещен в сторону церкви. По словам Джеховита, Дануб Брок Урсальский в последнее время сильно переутомился. Если вырвать из-под его власти Палмарис…

И Маркворту, и Джеховиту было далеко за семьдесят; очевидно, жить обоим осталось недолго. И почему, спрашивается, Маркворт должен удовлетвориться тем местом, которое уже сейчас будет отведено ему в истории церкви? Внезапно его амбиции взлетели очень высоко, и он не сомневался, что у Джеховита наверняка мелькнула та же мысль. Вместе, используя людей вроде Де'Уннеро как марионеток, они могли бы изменить мир.

И такая перспектива Маркворту чрезвычайно нравилась.

Недалеко от апартаментов отца-настоятеля, в своей освещенной единственной свечой комнате стоял брат Фрэнсис Деллакорт, глядя на отражение в зеркале, со всех сторон окруженное темными тенями.

Всю сознательную жизнь Фрэнсис чувствовал себя вознесенным над обычными, средними людьми — нет, над всеми людьми. Он верил, что избран Богом, хотя никогда не формулировал эту мысль такими словами; верил в то, что весь мир вокруг был просто сном, вызванным к жизни исключительно ради него одного. Фрэнсис был убежден в собственной непогрешимости — совершенное отражение совершенного Бога.

Но потом на дороге в Палмарис он убил Греди Чиличанка.

Это произошло совершенно случайно. Он не собирался убивать Греди и ударил его по голове с одной целью — чтобы помешать и дальше вести себя неуважительно по отношению к отцу-настоятелю. Однако на следующее утро Греди не проснулся. Монах похоронил его, но с тех пор воспоминание об одутловатом, безжизненном лице Греди, на которое падают комья земли, не давало ему покоя. И главное, выбило из-под ног пьедестал, на который он себя вознес.

С того рокового дня все события вокруг Фрэнсиса закружились в бешеном водовороте. Он стал свидетелем пыток и казни магистра Джоджонаха и, хотя никогда не питал к нему особой симпатии, не мог поверить в то, что наказание соответствует его прегрешениям.

Да, он был свидетелем этих ужасных событий, но молчаливо соглашался с происходящим, рабски служил отцу-настоятелю — потому что глава ордена не осудил его; напротив, то и дело повторял, что Фрэнсис все сделал правильно и что судьба Греди — и судьба его родителей — является результатом их собственных прегрешений. В результате преданность Фрэнсиса Маркворту даже возросла; он сумел убедить себя в том, что единственная возможность вернуть утраченный пьедестал состоит

в том, чтобы слепо следовать за этим великим человеком.

А потом Маркворт приказал доставить Джоджонаха в зал, где проходила Коллегия аббатов. Посланные за ним солдаты схватили его прямо в двух шагах от Фрэнсиса, и в последний момент молодой монах взглянул в глаза обреченного магистра.

И этот обреченный магистр, знавший правду о смерти Греди и понимающий, кто за нее в ответе, простил Фрэнсиса.

Теперь молодому монаху осталось лишь смотреть в зеркало на темные тени, роящиеся вокруг его смертного тела, — они казались ему отражением скверны, испятнавшей его бессмертную душу, — и сражаться с одолевавшими его угрызениями совести и чувством вины.

Он утратил невинность, а вместе с ней и свой пьедестал.

И еще один человек в Санта-Мер-Абель не спал в этот час; он мыл посуду — задача, которую ему следовало выполнить гораздо раньше тем же вечером. Однако другие дела — и прежде всего планирование следующей, самой дерзкой разведывательной операции — задержали Роджера He-Запрешь до глубокой ночи. Став свидетелем убийства барона Бильдборо по дороге в Урсал, он бросился в Санта-Мер-Абель в надежде найти там Элбрайна и Пони. Однако в деревушке неподалеку от аббатства, с тем же названием Санта-Мер-Абель, он стал свидетелем еще одного убийства — казни человека по имени Джоджонах.

Роджеру на вид можно было дать лет пятнадцать — хрупкий, невысокий юноша, страдающий той же болезнью, которая унесла в могилу его родителей. Хорошо зная повадки уличных нищих, он без труда мог прикинуться жалким сиротой. Великодушный магистр Мачузо из Санта-Мер-Абель проявил снисхождение к бедняжке и взял его на работу в аббатство, где Роджер и трудился вот уже три недели. А сам держал ухо востро и услышал много полезного. В частности, ходили слухи, что какие-то преступники незаконно проникли в аббатство и магистр Джоджонах помог им освободить Смотрителя из темницы отца Маркворта. Однако в том, что касалось дальнейшего, слухи были достаточно противоречивы, и Роджер не понял, сумели ли незваные гости — в которых он узнал Элбрайна, Пони и Джуравиля — покинуть Санта-Мер-Абель. Ясно было одно: кентавра в аббатстве больше нет.

Роджер знал, где сможет найти ответ на все интересующие его вопросы. Однако мысль проникнуть в личные апартаменты человека столь могущественного, как Далеберт Маркворт, все же пугала его. А ведь он был отнюдь не робкого десятка — к примеру, он смело сражался с поври в их лагере в Кертинелле и даже одолел одного из Карающих Братьев церкви Абеля. Кроме того, Роджер страстно желал завоевать уважение Полуночника, что, может быть, было важнее всего.

ГЛАВА 3

МАЛЕНЬКАЯ ЛИЧНАЯ ВОЙНА

— Ты так и не сообщила ему, — сказал Пони Джуравиль.

— Всему свое время. Не думаю, что стоило затевать этот разговор накануне сражения, — резко ответила Пони, хотя Джуравиль всего лишь констатировал факт и в его тоне не было ни малейшего оттенка осуждения.

Пони хотела заявить эльфу, чтобы он не лез не в свое дело, но внезапная вспышка молнии, прорезавшая затянутое облаками небо, испугала ее. Вот-вот должна была разразиться столь характерная для поздней осени буря.

— Ребенок в той же степени Элбрайна, как и твой, — спокойно заговорил эльф, когда отгремел гром. — Элбрайн имеет право узнать о нем, перед тем как идти в бой.