Демон
Шрифт:
Зачем он жил? Да, он властвовал, ему завидовали, и это утешало его и радовало его сердце, но все эти радости, которыми он упивался в дни былые, все эти почести и восхваления все меньше и меньше забавляли его, он все имел, но ничего не хотел, все было не то. Раньше он устраивал роскошные пиры, самые лучшие певцы и танцоры развлекали его, и если в дни былые все это помогало развеяться и забыться, то теперь и это не помогало, а наоборот, вызывало раздражение. Все было не то, все, к чему он стремился, чего добивался, в такие периоды казалось бессмысленным и ненужным. С каждым годом он чувствовал, что голос совести, который раньше удавалось заглушить в бешеной скачке жизни в потоке соблазнов и желаний, теперь становился все громче и упорнее. Самое страшное, теперь, когда ему перевалило за шестьдесят, все доводы
Перед глазами Эйрода вдруг встал муравейник, он за последнее время часто останавливался и часами стоял, глядя на муравейник, сам не осознавая, почему он это делает. Перед глазами бегали муравьи, суетясь в спешке, как будто боясь куда-то опоздать. Вот вчера, когда он со свитой вышел погулять, Эйрод заметил муравейник и опять остановился, словно завороженный уставившись на муравейник. Он не помнил, сколько он простоял, но мысль, что суета его, его свершений ничем не отличается от суеты, от беготни и дел вот этих муравьев, не покидала его, и сколько бы доводов Эйрод ни приводил, он чувствовал, что они слабы. Тогда злоба охватила его, глаза засверкали, лицо исказилось, он ясно помнил, как побледнели и задрожали стоявшие рядом, он видел, как наполнилась вся их сущность страхом. «Нет! – прошептал Эйрод, – я не муравей! И деяния мои велики, а творения мои вечны, это не суета муравьев! И совершая столь великие дела, я имел право на преступления, на убийства, пусть даже безвинных!» Ему казалось, что он всемогущ и вечен, но глаза его опустились на муравейник и снова кольнула мысль: а намного ли отличается деяние его от суеты муравьев этих? Разве свершения других царей не превратились в песок? Что осталось от могущества многих великих царей, от многих великих народов? Да ведь все это, превратившись в песок, досталось муравьям! – и тут его охватило неудержимое бешенство: «Убивайте их!» – заревел он на свою свиту, и увидев, что те замешкались в страхе, не поняв его, сам начал с остервенением топтать муравейник.
Что было дальше, он помнил смутно. Только неистовство, которое охватило его, гнев необузданный и бледные, трепещущие от страха лица этих ничтожеств помнил он. Кажется, двум-трем первым попавшимся он приказал отрубить головы, кому именно не помнил. Он запомнил только их глаза, полные ужаса и покорности. Эйрод вновь ощутил прилив ненависти и презрения, он вновь ощутил себя всемогущим и вечным. Эта ненависть помогала ему пересилить сомнения, терзавшие его. «Все покорно мне! – подумал он. – Все трепещет передо мной!» – и перед глазами его прошли толпы подданных, готовых броситься выполнять любой его каприз, признать белое черным и наоборот. Они боготворят его и завидуют, дрожат от страха и заискивают перед ним. Что ему еще надо? И всего этого он добился благодаря своей мудрости и уму! Они называют его самым благородным и честным, самым добрым и милостивым!
Мир, сжимаемый тоской, раздвигался. Ему не хотелось останавливаться, он перечислял и перечислял восхваления себе, ему становилось легко и светло. Лишь бы этот голос не начал говорить, тот слабый голос, таившийся где-то внутри, который нельзя ни казнить, ни подкупить, ни заставить замолчать, который своими тихими вопросами ранит в самое сердце, рвет и терзает душу, этот страшный тихий голос, который с каждым годом становится все громче и настойчивей!
Он медленно провел по лицу рукой и почувствовал на лице морщины, он почувствовал тяжесть и слабость некогда сильного тела, тело старело, а значит, приближалась смерть. Раньше эту мысль можно было легко отогнать, самодовольное, молодое, полное желаний тело можно было увлечь соблазнами, но теперь мысли о неизбежности смерти, а значит, о переходе этой грани, где все земные ценности просто-напросто переставали существовать, – эту мысль все труднее было отогнать.
Его спросят там: «Убивал ты безвинных, творил ты добро или творил ты зло, творил ты насилие над братьями твоими?» – что он ответит? Эйрод почувствовал холод и невольно сжался. Чем он прикроется, чем оправдается, ведь ни золото, ни власть туда никто еще не забирал. А этот голос тем временем
Эйрод чувствовал бессилие, трусливо огляделся по сторонам, ему стало страшно, обидно, больно, в горле перехватило, он не мог двинуться, боялся оглянуться, дышать стало трудно, этот страх проник в его душу, он ощущал его всем своим нутром. «Это смерть!» – мелькнула мысль, и он закричал от ужаса неестественным, хриплым голосом и вскочил, выйдя из оцепенения. Он знал: самое надежное лекарство от укоров совести – ненависть и злоба. И в этот момент дверь робко открылась, и начальник стражи испуганно посмотрел на него расширенными от страха глазами. Увидев его, Эйрод полностью пришел в себя. «Зажигайте свет, зовите всех! Будем пировать!» – закричал он на него. Начальник стражи исчез.
Эйрод стоял посреди комнаты. «Не-е-е-т, не-е-т, – повторял он. – Только не думать, надо все забыть, все забыть, не было ничего! Не думать и забыть – вот каким должен быть закон в моем царстве, само слово «память» должно быть вырвано из языка и книг! И все!»
За дверьми чувствовалась суета и шепот, на лице Эйрода появилась улыбка, ему опять казалось, что он вечен и всемогущ, что он никогда не умрет, а значит, ему нечего бояться Вечного Суда.
«Надо действовать!» – решил он и, резко открыв двери, зашел в соседнюю комнату. При его появлении все застыли, он обвел их мутным взглядом и, видя, как они бледнеют и опускают глаза, подумал: «Вот так-то! Любой из них совершил бы преступления, сделал бы все, чтобы оказаться на его месте!» Злость и ненависть потихоньку наполняли его грудь, для того чтобы остановиться на этом, надо внушить себе мысль о своей исключительности, величии и необычности. Сделать это нетрудно, потому что человек – существо, лесть обожающее, и при этом у человека хорошо развита способность самовнушения, способность видеть то, что выгодно, и не видеть того, что не хочется. Дьявольская улыбка потихоньку разливалась по лицу Эйрода, разгоняя последние остатки сомнения и угрызений совести. Эйрод с каждой минутой убеждался в своем могуществе, его тело, бывшее дряблым, наливалось силой, от растерянности уже не осталось и следа. И все же даже в эту минуту какая-то смутная и неопределенная тревога беспокоила подобно старой занозе, затерявшейся где-то в коже, хотя он даже не мог вспомнить причину этой тревоги.
За это время Эйрода одели, умыли, натерли благовониями, он восседал в своем тронном зале. Рядом с ним находился командующий его личной гвардией Сим – здоровый детина, сын разбогатевшего при Эйроде купца, которого тот сам и зарезал по приказу Эйрода. Его всегда заискивающая улыбка вызывала порой отвращение у Эйрода, но он был предан не за страх, а за совесть, если, конечно, таковая у него имелась. Эйрод знал, что совесть его приближенным ни к чему, главное – Сим был готов по первому знаку Эйрода броситься в пропасть, не задумываясь. Правда, он был глуп, деспотичен с подчиненными, но зачем ему нужен умный стратег? Чем глупее, тем лучше, тем преданнее, ведь без милости Эйрода он ничего сам не может.
– Вызовите членов Совета! – распорядился Эйрод и тут же забыл про свои слова, перед глазами встало растерянное лицо начальника охраны, он видел его утром, он слышал его крик, – лицо Эйрода помрачнело.
Конец ознакомительного фрагмента.