Дэмономания

Краули Джон

Привезите любимую книжку или игрушку, советовала отпечатанная на ротаторе инструкция, которую прислали из больницы. Сэм остановила выбор на Брауни, тряпичной кукле, найденной здесь, в Аркадии, в ящике стола: бурые нитяные волосы и хлопчатобумажное полосатое платье замызгано от старости, а левый глаз, черная бусина, разболтался и висит на ниточке, жутковатое зрелище. Роузи все обещалась пришить его, да руки не доходили. Если вы тщательно вымоете ребенку голову утром перед обследованием, этого можно будет не делать по приезде. Ответьте на нижеследующие вопросы, посоветовавшись с лечащим врачом ребенка. Для точной постановки диагноза необходимо точное описание характера приступов. Перечислите лекарства, которые принимает

в данное время ребенок, точно указывая дозировку и режим.

— Нет, мам. Нет нет нет нет.

— Ой, Сэм, ну быстрей. Хоть в этот раз не бузи. Пора ехать, а то опоздаем.

Сэм улизнула от нее и бросилась через холл. Роузи погналась за ней с лекарством наготове:

— Саманта!

Ей не сказали, надо ли давать Сэм в этот раз ее обычное лекарство. Не повлияет ли оно на сигналы мозга? Ухудшит картину или наоборот? Но не дать лекарство она не решалась. Доктор Бок говорил, что приступы Сэм, по всей видимости, не наносят мозгу вреда, но Роузи боялась допустить еще один: приступы разбивали ребенка чуть ли не на части, как такое может не приносить вреда? И позже, сколько бы их ни доводилось видеть за годы, прошедшие с того дня до нынешнего времени (по нескольку раз в год, не очень часто, но хоть раз обязательно), привыкнуть к ним оказалось невозможно. Тяжело вспоминать. Да и вообразить тяжело.

— Да, черт возьми, Сэм. Иди сюда, маленькая.

— Иди отсюда, большая.

Нагишом вниз по ступенькам, словно светясь на фоне темной деревянной обивки и багрянистого ковра, а следом Роузи с нацеленной пипеткой. Сделка на нижней веранде, той самой, где Бонн Расмуссен умер по дороге в туалет. Ладно, ладно, будут тебе французские тостики, только быстрее пей, Сэм, мне некогда пререкаться. А из горла неудержимо рвется смех — смешок подавленной тревоги, может быть даже космический смех, потому что на самом деле это ведь игра: так думала или знала наверняка (тоже смеясь) Сэм; но все равно это надо было сделать, надо — и точка. Сэм, ну хватит баловаться.

Наконец-то дело сделано, со слезами, но Сэм хоть не выплюнула (Роузи пыталась смешивать лекарство с соками, но Сэм никогда не допивала порцию, и Роузи не была уверена, в какой части напитка осталось лекарство — она называла его лекарством, хотя оно ни от чего не излечивало). Пока Сэм поедала французские тостики, Роузи собирала вещи: книжку для Сэм о мышах на воздушном шаре; книгу для себя («Отряд» Феллоуза Крафта, она уже несколько недель как застряла на второй главе), Брауни, одеялочки, печенье и сок, пузырек фенобарбитала и шприц и всякие разные бумаги.

Наконец они прошли через холл, миновали большую дверь (мимо и даже сквозь Бони Расмуссена — не видя его и для него незримые; а он со дня своей смерти, четвертого июля, стоял перед некой закрытой дверью и не мог ни пройти, ни, конечно, повернуть обратно) и вышли на улицу, в душистое утро и чудесный день, еще один чудесный день.

Хотя Роузи теперь была по меньшей мере и. о. директора Фонда, она не прибавляла себе жалованья; еженедельно выписывала чек на ту же сумму, которую получала, работая секретаршей на полставки. Однако сегодня она разрешила себе воспользоваться большим черным «бьюиком» Бони, что застыл в спячке в гараже у поворота аллеи, прежнем каретном сарае. Обычно Роузи водила фургон (принадлежащий Майку, который так и не потребовал машину обратно или держал претензию в резерве, на потом) — «бизон» со слабыми амортизаторами и ненадежными тормозами; от одной мысли поехать на нем куда-то по автостраде, вдаль от дома, Роузи становилось нехорошо, хотя Споффорд говорил, что если уж так пойдет — в смысле, наоборот, остановится, — то скорее от тряски на грунтовой дороге в Дальних горах, чем на хорошем шоссе. Логично, ответила она.

Ключ от «бьюика» она нашла в кармане зимнего пальто Бонн, где он лежал с тех пор, как старик в последний раз водил машину, — и вчера они, к

превеликой радости Сэм, ходили в каретную опробовать мотор. Роузи с трудом открыла тяжелые конюшенные ворота (Сэм помогала маме) и подивилась тому, что Бонн так и не удосужился поставить настоящий гараж с бетонным полом и подъемной дверью. Сэм обследовала спящего дракона, засовывая пальчики в воздухозаборные щели сбоку (на деле фальшивые, как выяснила Роузи, — глубиной всего дюйм; в машине ее отца эти дыры для чего-то были нужны — ну да, понятно, воздух забирали). Мощный двигатель завелся сразу же, с готовностью. Сэм запищала от восторга.

Машина, как и все прочее, Роузи не принадлежала, хотя она могла ею пользоваться. Если кто и был законным владельцем наследия Бонн, так это Уна Ноккс.

«Я оставляю все моей старой подружке Уне Ноккс», — сказал Бонн за месяц до смерти. Его тон, а также то, что никакой официальной бумаги, где упоминалось бы странное имя, так и не всплыло, убедили Роузи, что «Уна Ноккс» — замысловатая игра, какими забавляются очень замкнутые и одинокие люди; с другой стороны, может, розыгрыш был импровизацией: случайно выхваченное имя, чтобы отбиться от Роузи и Алана, которые вынуждали Бони говорить и думать о приближающемся небытии: в любом случае, никакой Уны не существует. Это не мешало Роузи представлять, что когда-нибудь она все же появится, мрачная и высокомерная, нагрянет в Аркадию, чтобы заявить права на имущество.

Вр-р-ум. Сэм опять взвизгнула, радуясь чуду: машина завелась. Роузи осторожно, дюйм за дюймом, вывела длинное тулово «бьюика» из логова; она не сомневалась, что до исхода дня на нем где-нибудь да появится вмятина; а перед кем ей отвечать?

Глава четвертая

Человеческие жизни упорядочены в семилетние циклы, считая с появления ребенка на земле до того самого дня или ночи, в которую он уходит. Последовательность циклов образует волну, у которой есть гребни и подножия, подъемы и спуски; ее можно изобразить на бумаге — простую синусоиду с координатами по осям хи у,Время и Амплитуда, с пиками в семь лет, четырнадцать, двадцать один, двадцать восемь и тридцать пять. Пройдя половину пути к вершине, мы достигаем горизонтальной оси координат, которая делит бегущую волну лет на верхнюю и нижнюю половины; тот год, когда мы пересекаем ее, называется Годом Великого Подъема. Во всяком случае, так решил назвать его последний на данный момент человек, кто открыл или придумал этот цикл.

Проснувшись, Роз Райдер, не одеваясь, неподвижно сидела на краешке узкой кровати в хижине на берегу Шедоу. У ног ее на полу спальни валялось множество длинных листков с волнами и циклами, пересеченными посредине, — она сама их чертила циркулем и линейкой. Графики свалились с кровати, где их оставили накануне, и теперь Роз сидела, уставившись на листы невидящим взором. Погода обещала быть прекрасной, уже десятый по счету день Дальние горы к полудню прогревало как летом.

Роз находилась на пороге Года Великого Подъема и двигалась к плато двадцативосьмилетия. Достичь плато в нынешнем цикле она и не надеялась. Она не знала и представить не могла, что именно помешает движению вверх, но сегодня ей казалось, что отметить восхождение на плато не доведется.

Конечно, она понимала, что «верх» и «низ» не обязательно окрашены эмоционально, на пути вверх настроение вовсе не обязательно поднимается, а на пути вниз — не всегда падает. Прохождение нижней фазы цикла — крушение старых устоев, шквал новых сведений, отстранение от прежних «я» и полное неведение о том, какие ждут тебя на пути восхождения, — все это может быть очень интересно и увлекательно. Ладно, сказала она себе или Майку Мучо, автору системы, которую он назвал Климаксологией: ладно, но теперь-то, на подъеме, должна же я чувствовать.