Дэмономания
Шрифт:
— Полагаю, — сказал собеседник и закинул ногу на ногу, чтобы с приятностью поболтать еще, — Марло был отъявленным говнюком.
— Да?
— Да. Абсолютно аморальный тип, которому нравилось будоражить людей просто потому, что он это умел. Подбивать на бунт и погромы. А пьесы его к этому и приводили, знаете ли. Гонения на евреев. На католиков. На кого он только мог натравить толпу. {537}
— На колдунов.
— О да. Бедный старый доктор Ди. Думаю, Марло ни на минуту не волновали ни дьявол, ни правосудие Божье. Он был вроде нынешней звезды панк-рока со свастикой на лбу — из тех, от кого подростки едут крышей и кончают
Что же за маска? Пирс был уверен, что видел это лицо прежде, при каких-то особых обстоятельствах: по-мальчишески курносый нос; волосы, некогда бывшие песочного цвета. {538}
— Что же случилось? — спросил он. — С вашей постановкой? Его собеседник тяжело вздохнул и медленно повел взглядом окрест; от перемены освещения менялось выражение мнимого лица. И наконец:
— Ну, я сплоховал. Облажался. Думаю, теперь это очевидно, — с мукой в голосе произнес он. — Слишком обширный замысел, слишком много действующих лиц. Сколько бы ни длилось, а конца не видно. — Еще и текст испорчен, — добавил Пирс. — По-моему. Рядом оказался еще один венский стул, точно такой же, на каком сидел незнакомец.
— Мне так хотелось все связать, — говорил тот, сплетя пальцы. — Прошлое и настоящее, тоща и теперь. Историю утраты и обретения. И больше всего хотелось, чтобы к чему-то она пришла. А все лишь ветвится и множится. Возьмите хотя бы эту вечеринку, — продолжал он, поднимая бокал, словно для тоста. — Разве она похожа на Walpurgisnacht, [89] которую нам так долго обещали.
— Ну, — сказал Пирс. — По-моему…
89
Вальпургиева ночь (нем.).
— Валь-пургеновая ночь; ночь Вали-пургу; ночь лжесвидетельств и очищения. Преображающий карнавал, механизм ночи, из которого все мы выйдем другими. Разве не в этом была идея? «И все не то, чем кажется оно» {539} . Все здесь одеты теми, кем еще не или уже не.
— А… — произнес Пирс, ощущая в груди отзвуки барабанного ритма «Орфиков»; или это все-таки колотилось его сердце? — А, да.
Человек в маске устремил на Пирса указательный палец с желтым ногтем заядлого курильщика.
— А возьмем, к примеру, вас. Как вас прикажете понимать? Золотой Осел? Дионис? {540} Ну и Основа, конечно. Чей сон безо всякой основы. {541}
— Ну, задумывал я не это, — сказал Пирс и, ощутив усталость, сел на тот стул, который, очевидно, и предназначался ему с самого начала. — Совсем не то я намеревался…
— Нет. Нет. Совсем нет. Очень жаль. Ну, с какого-то момента новации истощаются, и ты уже не можешь не повторяться. Блуждаешь между немногих концепций, ходишь по кругу, встречая их радостными криками: «Да! Да! Я продвигаюсь!» А потом видишь: ага, опять то же самое, та же история, что и всегда. И чувствуешь: вот проклятье… Чувствуешь проклятье?
Пирсу хотелось такую же изрядную порцию выпивки, как у этого типа, который, кажется, к ней и не притронулся.
— Просто я надеюсь, — сказал тот, — что мы все не будем здесь торчать вечно, не в силах двинуться ни вверх, ни вниз.
У Пирса сжалось сердце.
— Да не волнуйтесь, — сказал он. — Ни одна
— Послушай-ка, — произнес тот. Из речи его исчезли страдальческие нотки: очевидно, та интонация принадлежала маске, а тут он заговорил собственным голосом, более резким, со злой иронией. — А вот это уже от тебя будет зависеть. Уж не знаю, как именно. Но сделай что-нибудь. Если ты не внесешь свою лепту, я что, значит, трудился напрасно? О твоих муках я и не говорю.
— Я… — запнулся Пирс. — Я должен был принести кофе. — И он встал, почувствовав вдруг, словно в кошмаре, что слишком промедлил и время упущено. — Мне пора бежать.
— А тебе придется! — крикнул ему вслед мужчина. — Ты уж извини.
По голосу Пирс понял, что тот снял маску, но никакие силы не заставили бы его обернуться и поглядеть, кто под ней скрывается.
Тем временем «Орфики» установили терменвокс {542} , черную коробочку, увенчанную тонкой антенной; женщины из ансамбля стали играть, аккуратно помавая перед ней руками вверх-вниз на несколько дюймов, словно поглаживали невидимый фаллос, исторгая из его обладателя жуткие стоны блаженства и муки. Ночь кружит и кружит под эту музыку и ускользает от рук незнакомцев, что могут ее лишь коснуться, но вот красный ДЬЯВОЛ шепчет ей что-то на ухо, и она смеется в ответ.
— Попалась, — говорит он.
— Привет, Мэл, — отвечает она. — Я так и знала, что это ты. — Давай-ка заберемся на стены, — предлагает он, — и поглядим оттуда вниз: высоко ли {543} . — Да нет, — говорит она. — Знаю я эту хитрость, Мэл.
— Я куплю тебе выпить, — говорит он. — Что будешь?
— Тебе такого не достать, — отвечает она, и ее безустанные ноги отрываются от булыжника мостовой.
— Да ладно, — говорит он. — Тряхнем стариной.
— Тебе за мной не угнаться, — отвечает она.
— Позже, — говорит он, — потом. — И она вырывается от него и от всех, и кружится, кружится одна.
Солист с волнистыми светлыми волосами поет:
Мы будем жить, Лесбия, {544} Будем любить. Так пусть орут старики холодные, пусть. Поцелуй меня раз, Лесбия, Поцелуй десять раз, Теперь возведи в квадрат и еще умножь. Все целуй, Лесбия, Не переставай считать, Пока за тысячу не перейдет и в бесконечность. Пусть солнце не садится, Лесбия, Заставь его встать обратно. Ведь когда закатится наше солнце, останется одна беспредельная ночь.— Vivamus, mea Lesbia, at que amemus, —бормотал Пирс изнутри ослиной головы. — Так будем жить и любить. Мы можем, мы могли бы.
— Это по-каковски? — спросила Вэл, с которой он, оказывается, степенно вальсировал под музыку «Орфиков». Куда опять делась Роз?
— Латынь, — сказал он. — Катулл. Это его они поют, уж не спрашивай почему.
— Но поют-то по-английски.
— Nox est perpetua una dormienda, —сказал Пирс. — Сон одной бесконечной ночи. Уна нокс перпетуа.