Дэмономания
Шрифт:
«Чье имя? Чей зов?»
«Микрокосма, — ответил Бруно. — Величайшей из всех Сил. Глава его — Солнце, и Луна — корона; тело его составляют крест четырех стихий, знаки планет и созвездий. На середине пути между immensumи minimum, [58] {249} между червями и ангелами. Никто другой не может притязать на это. Другое имя ему — Человек».
«Великий
58
Безмерным и наименьшим (лат.).
«До сотворения мира?»
«Он говорил: Господь отграничил Себя от пространства внутри Себя {251} ; сие породило точку, которая вмещала все, чем была — а может, и есть, — Вселенная; она была очерчена окружностью и пересечена линией. Адам Кадмон». {252}
«Пустота в сердце Божьем есть… Человек, — произнес Бруно. Он содрогнулся всем телом и покачал головой: — Нет, нет».
«Что ж, — сказал Джон Ди. — Наверное, я уже никогда не узнаю. Ведь она ушла».
«Она?»
«Та, которая обещала мне поведать об этом знаке; предупредившая о тебе. Она ушла, и я уже не смогу спросить ее».
«Твои семамафоры {253} ничего не говорят, — сказал Бруно. — Они суть Основания мира; они произносят только свои имена».
«Она сообщила мне: среди сил идет война. Беги от них, сказала она, но берегись, чтобы не попасть в руки других сил».
Знак, пламеневший в центре императорского зала, остыл от красного до иссиня-черного, словно окалина. Джордано Бруно стер его.
«Вопрос в том, кто станет хозяином {254} , — сказал он. — Только и всего».
Двери в конце галереи открылись, и вошел гофмейстер. Они стояли и ждали, покуда тот чинно двигался к ним через всю залу по блестящему полу. Когда он подошел, оказалось, что в руках у него два письма, по одному для каждого. Он вручил их с легким поклоном.
«Так-так, — сказал Джордано Бруно, вскрыв свое. — Меня призывает его величество».
Он прикоснулся письмом ко лбу и сделал им знак: ведите. Гофмейстер вновь поклонился, отступил, повернулся и вывел Бруно из залы.
Джон Ди прочитал короткое послание:
Его Святейшее Величество требует, чтобы вы немедленно доставили ему ту великую ценность, которую обещали. А ежели вы к тому не способны, он желает, чтобы вы всенепременно передали слугам Его Величества того, кто был предоставлен вашим заботам.
Он сложил письмо, положил в карман и подумал: пора исчезать. Пора, пора, и, может быть, пора уже прошла.
Глава пятая
Давным-давно где-то в далекой стране царил Золотой Век, когда люди были ослами. {255}
(Такую
Всякий хвалит тот век. Люди тогда не умели обрабатывать землю, не знали господства одних над другими; никто не выделялся познаниями; люди ютились в подземельях и пещерах, отдавались со спины подобно зверям, не знали одежд, ревности, вожделений и обжорства. Тогда все блага были общими; люди питались, ну, яблоками, каштанами, желудями в том виде, в каком они производились Матерью-Природой.
Праздность была тогда единым указчиком и единственным богом. Если мы призовем фигуру Праздности, дабы она оправдала тот век, что услышим мы? (Тут Бруно спроецировал ее перед собой, туда, где лишь он мог увидеть сей образ, увидеть в точности и передать императору изреченные слова.) Все восхваляют мой Золотой Век, говорит Праздность {256} , а затем уважают и чтят как «добродетель» того самого палача, который задушил его! О ком же я веду речь? Я говорю о Труде и друзьях его, Ремесле и Науке. Разве не слышите вы, как возносят им хвалы, даром что мир — увы, слишком поздно, — оплакивает злосчастия, ими приносимые?
Кто (говорит Праздность) принес в мир Несправедливость? Труд со братией. Кто — побуждаемый Честью — сделал кого-то лучше и хитрее, одних оставил в бедности, а других одарил богатством? Кто же, как не Труд, назойник и возмутитель спокойствия. Неведомо было нашим прародителям, что стоит им сорвать плод с Древа Познания, и ничто на свете не будет прежним; они спустили с привязи Перемены {257} , а с ними Страдания и Труд.
«Говорят, — вставил император, — что Золотой Век вот-вот вернется. Если нам удастся принести его на землю».
«Возврата нет, — отрезал Бруно. — Все меняется. Эволюция. Переселение душ. Роды. Метаморфозы. Совпадение противоположностей. Фортуна располагает таким богатством вариантов, что перемены будут длиться вечно и ничто не повторится дважды».
Император задумчиво смотрел на него. Он мог бы возразить, что небеса неизменны и они возвращаются, но его астрономы уже сообщили, что меняются и небеса, рождаются новые звезды. Он мог бы назвать Бога, не подверженного переменам, но император не подумал о Боге, как не думал о Нем почти никогда.
«В новооткрытых землях, „Нью-фаунд-ленде“, — сказал он, — есть люди, живущие сегодня, как мы когда-то в Золотом Веке. Так я наслышан».
«Если это и правда, — ответил Бруно, — значит, они рождены не от Адама и не знали грехопадения. Им оно предстоит».
«Все люди — дети Адама», — сказал император.
«Ой ли? — воскликнул Бруно (не заметив, как император отшатнулся от его дерзко вздернутого подбородка и от речей, более подходящих для ученой перебранки, чем для этих залов). — Ой ли? Если так, как же они добрались туда? Пешком через моря? На парусниках, до изобретения лодок? Может, их проглотили киты и срыгнули затем на далеком побережье? Нетнетнет. Природа создает людей везде, где только это возможно, в соответствии с землей и погодьем».