Демоны
Шрифт:
– Замечали ли вы, – хрипло сказал я, – что чем ближе мы к Лос-Анджелесу, куда стремятся все телеведущие, тем большими красавчиками они выглядят? Отсюда до Лос-Анджелеса еще полштата, и поэтому мы видим второсортных ведущих. Рядом с Реддингом это уже дебильного вида парни, которые откладывают деньги на презервативы…
– А замечал ли ты, – прервала Мелисса, жестом приказывая мне успокоиться, – свою склонность делать несущественные замечания каждый раз, когда нервничаешь?
Да, я действительно замечал это. Ведущий, поколебавшись, продолжал:
– Мы… – Он заглянул в свои бумаги, словно не был
– У имбецилов от науки сегодня праздник, – буркнул профессор Пейменц.
– Ш-ш, папа, – утихомирила его Мелисса. Она держала его за руку. Мы все трое сгрудились на кровати в ее спальне, наиболее отдаленной от входной двери и от балкона; маленький спутниковый телевизор был поставлен прямо на кровать. Как я в лучшие времена мечтал оказаться в ее кровати!
– Ах да, и у нас есть еще короткое интервью с… здесь говорится просто «теоретик из штата Сан-Франциско» – с доктором Лаэртом Шеппардом.
– Шеппард! – взорвался Пейменц. – Так он теперь «теоретик», вот как! Интересно, почему они не упоминают, почему он здесь, а не в Стэнфорде – потому что его вышвырнули из Стэнфорда!
На экране возник Шеппард, выглядевший удивительно спокойным и собранным; он стоял у окна, над горизонтом за его спиной клубами поднимался дым.
– Нам необходимо рассмотреть это явление под всеми углами, под необычными углами – даже, так сказать, снизу, если в этом возникнет необходимость, – и спросить себя: может быть, это просто часть нормального порядка вещей, возвращающаяся к своему естественному состоянию? Возможно, это не первый раз, когда они приходят сюда. Может быть, они уже посещали Землю во времена динозавров, соперничая с гигантскими рептилиями? Не могло ли случиться так, что именно они ускорили скачок эволюции? Если мы поймем, в чем заключается их функция в природе, возможно, нам удастся…
– Мы потеряли этот сигнал, – пролепетал ведущий, сменяя Шеппарда на экране. – Мы… – Он замолчал, уставившись куда-то в пустоту.
– Бедняжка, – сказала Мелисса, глядя на него. – Больше всего ему хочется убежать и где-нибудь спрятаться.
– Но почему они интервьюировали Шеппарда? – спросил я. – Какое отношение имеет к этому экономист?
– Это его специальность – совать свой палец в любой интеллектуальный пирог, – проворчал Пейменц. – Он заявляет, что экономика – это естественный отбор, а естественный отбор – это экономика. У него есть какая-то небольшая степень в биологии, и этого достаточно, чтобы он мог высказываться, не боясь, что его засмеют.
– Мы… теперь мы перейдем… – Ведущий рылся в бумагах на своем столе, как будто они могли ему пригодиться. – У меня здесь где-то… – Он посмотрел мимо камеры. Его нижняя губа задрожала. На него упала чья-то тень. Он рванулся со своего места, покинув кадр, и
Однако звуковой сигнал еще какое-то время продолжал работать.
– Они! – Судя по всему, это был голос того же ведущего, но он был искажен расстоянием и ужасом.
– … Демоны, прямо… моя семья… прошу вас… оставайтесь… Нет!
Затем раздался голос, говоривший на каком-то языке, которого я не смог распознать. Голос был вкрадчивый, мягкий как шелк; но шелковая лента уводила в бесконечные пространства тьмы.
Профессор нырнул вперед, проехавшись животом по кровати по всей ее длине, и ткнул пальцем в кнопку встроенного в телевизор цифрового диктофона, чуть не своротив этим движением сам телевизор.
– Папа! Есть же пульт! – воскликнула Мелисса.
– Тихо, девочка!
Голос бормотал и бормотал сквозь шорох помех и снег на экране на каком-то неизвестном языке, то возвышаясь, то падая в тягостно незнакомых ударениях и ритмах.
Когда шелковый убийственный голос закончил свою проповедь, телевизор окончательно смолк; не было слышно даже шороха статических разрядов.
– Это… это было похоже на… кажется, на греческий? – предположила Мелисса.
– Да нет, не думаю, – промурлыкал профессор, вычесывая короткими толстыми пальцами крошки из бороды. – Если нам сейчас удалось сделать запись, то ее перевод будет входить в планы нашей кампании. – Он осмотрелся вокруг. – Так вот она, комната моей дочери!
– Ты бывал здесь много раз, папа, – сказала она, – врывался в любое время, чтобы сказать мне что-нибудь, что легко могло бы подождать.
– Бывал, но никогда не всматривался по-настоящему, – возразил Пейменц. – Так, как надо.
Вдоль двух стен комнаты громоздились книжные полки из неструганых досок; стойками, поддерживавшими верхние полки, служили стопки книг. В одном углу высился зиккурат старых журналов – полная подборка «Видений». Третья стена была оккупирована тщательно продуманным самодельным алтарем Софии, женского воплощения мудрости: дюжина изображений богини – индусских, греческих и других – окружала Черную Мадонну, африканизированную Деву Марию. Углы комнаты были завешаны пыльными лиловыми и зелеными шарфами, а стол у кровати был покрыт ожогами от упавших палочек благовоний. Напротив алтаря был повешен постер Джейсона Столла, популярного киноактера, которого я возненавидел с того момента, как увидел его на стене у Мелиссы. Он был молод, мускулист, с чувственными глазами, самоуверен и одет с модным минимализмом.
«Каждой женщине нужно что-нибудь в этом роде», – подумал я.
Книги, распиханные повсюду, были по большей части романами и старыми учебниками – она три года обучалась гуманитарным наукам, – а также невразумительными томами, посвященными «забытому знанию», которые давал ей читать отец.
Из коридора донесся чей-то вопль, протяжный и хриплый. Во входную дверь отчаянно забарабанили, затем стук резко оборвался.
До этого момента наши эмоции были заморожены, нависнув над нами, как остановленный кадр репортажа о цунами. Теперь пленка закрутилась вперед, и наши чувства обрушились на нас. Люди могут по-разному реагировать на один и тот же раздражитель. Но мы, все трое, чувствовали одно и то же и знали, что разделяем это чувство. Словно на нас защелкнули стальные цепи, которые до этого хранились где-то в холодильнике, и мы все трое одновременно съежились, почувствовав на себе ледяные оковы.