День да ночь

Исхизов Михаил Давыдович

– А ну его, - Афонину не хотелось вставать. Афонину спать хотелось.
– Зачем тебе этот шибздик нужен?

– Афоня, теряешь бдительность, - не отставал Опарин.
– Посторонняя личность подозрительно интересуется расположением орудия сержанта Ракитина. Может, эту личность надо в особый отдел сдать.

Афонин нехотя поднялся, стряхнул шинель, подошел к застывшей с поднятыми руками посторонней, подозрительной личности и снял у нее с плеча автомат.

Двигался Афонин неторопливо, вроде бы с ленцой, но под скрадывающей фигуру просторной, великоватой для него гимнастеркой, угадывались

упругие, тренированные мышцы. И все движения у него были плавными. Он даже в тяжелых, неуклюжих кирзовых сапогах ступал мягко, по-кошачьи. Может быть, из него вышел бы хороший танцовщик в балете. Но если бы ему об этом сказали, он бы только плечами повел. Потому что тут и говорить нечего. Не мужское это дело - ногами дрыгать. Вырос Афонин в Горном Алтае. Дед у него был охотником, и отец - охотником, и сам он в четырнадцать лет уже стал охотником. Все занимались мужским делом.

– Карманы проверь, - подсказал Опарин.
– И не бойся, я его на мушке держу. Если шевельнется или что, сразу срежу.

– И чего это люди в шпионы идут?
– стал вслух размышлять Афонин, разглядывая задержанного.
– Хочешь воевать - воюй себе, сколько влезет. А то - в шпионы... Самая поганая профессия. Вас, шпионов, никто ведь не любит и не уважает.

Он понимал, что поспать Опарин все равно уже не даст, и включился в розыгрыш. Розыгрыши стали, пожалуй, единственно возможным и доступным для солдат развлечением. Иногда они были безобидными. Иногда жестокими. Но не со зла. Просто так получалось.

– Наверно, из-за больших денег, - продолжал рассуждать Афонин.
– И много тебе за твое шпионство платят?

– Ничего мне не платят!
– огрызнулся солдатик.
– Как тебе, так и мне.

– Усек!
– кивнул Афонину Опарин.
– Не платят! Раскололся пацан! Не знает, что мы денежное довольствие получаем. Правда, мы его все в Фонд обороны сдаем. На хрена оно нам, это довольствие, здесь ни одного магазина нет. Но не сечет.

– Не сечет, - согласился Афонин.
– А простое дело. Это каждый шпион должен знать.

– Учат их хреново. На самом простом поймать можно.

– Что ты таким поганым делом занимаешься, если тебе за это даже не платят?
– продолжал допытываться Афонин.
– Может, по идейным соображениям? Ты что, убежденный фашист?

Солдатик закипал от злости. Лицо у него покраснело, глазки стали еще уже, и внутри все клокотало, только что пар из ушей не шел.

– Да русский я! Не фашист, а русский!
– завопил он.
– У меня документы есть! Меня в штабе полка каждая собака знает!

– Не похоже, чтобы свой, - не согласился Афонин.
– Ты сам подумай: гимнастерка у тебя офицерская, а штаны солдатские. Сапоги опять офицерские, а портянки наверно солдатские. Так не бывает.

– Выдали мне такую гимнастерку, - соврал солдатик, заранее зная, что ему не поверят.

– Врет, - не поверил Опарин.

– Врешь, - конечно не поверил и Афонин.
– Такого не бывает, чтобы старшина солдату офицерское обмундирование выдал. Наоборот - бывает, а такое - нет. Напутали чего-то ваши шпионские начальники, когда посылали тебя. Ты лучше признавайся, с каким заданием пришел. А то у нас Опарин со сдвигом, - Афонин выразительно повертел указательным

пальцем возле виска.
– Если какой шпион не признается, он пытает. Разжигает костер и каленым железом...

– Сам ты со сдвигом!
– оборвал его Опарин.
– Болтаешь ты, Афоня, много. Кому приказано, обыскать?!

– Видишь, - Афонин с сочувствием посмотрел на задержанного.
– Если ему что-нибудь поперек сказать, на него накатывает. С полуоборота заводится. А что он с тобой сделать может, даже подумать страшно. Ты лучше признавайся.

Солдатик не послушался Афонина, признаваться не стал. Он угрюмо молчал. Пар у него весь вышел, и смотрел он теперь не столько на автомат, сколько на самого Опарина.

– Как хочешь, мое дело предупредить, а твое - подумать, - сообщил Афонин.
– Посмотрим, что нынче вражеские шпионы с собой носят.

Он вынул у солдата из карманов две нераспечатанные пачки "Беломора", зажигалку из гильзы винтовочного патрона, перочинный нож, толстый красный штабной карандаш, обрывок медного провода, алюминиевую расческу, маленькое зеркальце, еще один карандаш, поменьше, химический... А потом появился совершенно чистый, а может быть, даже и новенький, нестиранный, белый с голубой каемкой, сложенный ровным квадратиком носовой платок.

Афонин у себя в горах и до войны не пользовался таким хитрым припасом. При необходимости действовал двумя пальцами. А здесь, на фронте, и вовсе забыл, что такое чудо существует.

– Да-а...
– озадаченно протянул он и осторожно, чтобы не испачкать, провел пожелтевшим от махорки ногтем указательного пальца по нежной голубой каемке.
– Используешь или так с собой носишь, для форса?

– Использую, - огрызнулся хозяин платка, и хотел было опустить руки.

– Ну-ну!
– остановил его Опарин.
– Ручки!

– Значит, используешь, - неодобрительно покачал головой Афонин.
– В такую красоту с голубой каемкой сопли собираешь... И не стыдно тебе?

– Наш человек на такое не пойдет: в хорошую и чистую материю сморкаться. Шпион!
– уверенно определил Опарин.

Шпион к этому времени дошел до кондиции. Во рту у него пересохло, язык стал шершавым, как у больного, а лоб взмок. "Они же психи ненормальные!
– ужаснулся он.
– Каленым железом! Как я признаюсь, если я не шпион?!" Не знал он, что делать...

Афонин тем временем снял у солдатика со спины тощий сидор, достал из кармана гимнастерки красноармейскую книжку и вместе со всем остальным выложил к ногам Опарина на край плащ-палатки.

– Вытряхни сидор, - попросил Опарин.

Афонин вытряхнул. Из сидора выпало полотенце, такое же новое и чистое, как носовой платок. Пара портянок, тоже новеньких. тоже чистых и новых. Еще там были котелок, кружка и ложка. Потом, неожиданно, выкатилась из сидора тяжелая армейская каска. Бесцеремонно прокладывая себе дорогу, она оттолкнула котелок, и тот со звоном отлетел в сторону. Задела эмалированную кружку, и та почтительно посторонилась. А ложка, прижатая к брезенту, только тихо звякнула. Утверждая свое несомненное превосходство, каска заняла место в центре. Была она тяжелой, зеленой, под цвет травы, с темным широким ремешком, который можно затянуть под подбородком.