День да ночь

Исхизов Михаил Давыдович

– Консервы открывать?
– презрительно поджал губы лейтенант.

– Нет. Это метательный нож. Оружие.

Тут как раз подоспели Ракитин и Бабочкин. За ними, успевший их посветить Лихачев.

Ракитин посмотрел на Опарина. Тот взглядом же дал понять, что ничего серьезного еще не произошло, но сержанту самая пора вмешаться.

Появление командира орудия Хаустова не смутило. В конце концов, он не только имел право, но и обязан был изъять у солдата этот нож, который армейским оружием не является. А вот корреспондент корпусной газеты был здесь ни к чему. Мало

ли что тот вздумает написать? Приехал за материалом о героизме расчета. А здесь что-то вроде конфликта. Но Хаустов командир батарей, а Афонин рядовой. Даже ежу понятно, кого из них надо считать правым. Корреспонденты тоже должны поддерживать субординацию, помогать командованию.

– Да вот, беседую с рядовым Афониным, - повернулся лейтенант к сержантам.
– Объясняю, что нельзя советскому солдату освободителю ходить с ножом, как какому-нибудь бандиту. Мирных жителей пугать. Что о нем люди подумают. А он мне твердит, что нож - это его личное оружие...

Лейтенант покачал головой, вроде пожаловался: какую только чепуху не приходится выслушивать командирам от своих подчиненных.

– У кого это, ответь мне, Афонин, оружием является нож? Только ты сначала подумай хорошо, потом ответишь.

Афонин думать над этим вопросом не стал, но и ответить, тоже не успел. Опарин опередил.

– Так это же метательный нож. Боевое оружие, - перешел он дорогу лейтенанту Хаустову, не опасаясь последствий. Он вообще-то никого не боялся. А этого молодого петушащегося лейтенанта - тем более.

– И заступник есть, - снисходительно улыбнулся лейтенант.

Пока пожар не разгорелся, надо было объяснить лейтенанту все, рассказать историю ножа. Но Ракитин тоже не успел. В разговор вмешался Бабочкин. Вначале он хотел воспользоваться своим независимым положением и сказать этому лейтенанту пару ласковых. Но потом решил, что не стоит. Тоже можно втык получить от вышестоящих. Лучше свернуть все, не задевая самолюбия лейтенанта.

– Метательный нож?!
– притворился он, будто не понял, что здесь назревает конфликт.
– Эт-то интересно. Солдат, который владеет искусством метать нож. Это может быть материалом для статьи! А нельзя ли посмотреть, как им действуют?

– Вот и я говорю, - поддержал корреспондента Хаустов.
– С таким ножом надо уметь обращаться и каждому солдату ходить с ножом не следует.

Лейтенант поглядел на Афонина, который и ростом не отличался и, в великоватой для него гимнастерке, казался неуклюжим. Хаустов понял, что сейчас все и кончится. И даже, в какой-то степени, был благодарен корреспонденту за то, что тот нашел столь простой выход из положения. Афонин и Опарин пытаются повесить на уши лапшу. Не на того нарвались. Не подумали, что имеют дело с комбатом. Да, не просто с лейтенантом, а с комбатом. И это уже совсем другой коленкор. А Афонин бросить нож не сумеет. Надо будет у него и чехол забрать. Хороший чехол.

– Покажи, как ты его бросаешь, - добрым тоном отца-командира приказал он Афонину.
– Нам это интересно. Слышал, что товарищ корреспондент сказал?
– отрезал он Афонину последнюю возможность для отступления.

Хаустов протянул Афонину нож. Тот

взял его, внимательно осмотрел, как будто опасался, что, пока нож был у лейтенанта, с ним могло что-нибудь случиться, и опустил в чехол.

– Это можно, - согласился он.

– Вон, видишь, обрезок ствола за бровкой. Это фриц ползет. Бросай, - предложил лейтенант.

В ползущего на таком расстоянии не попасть, - отказался Афонин.
– Угол не тот.

Получалось именно так, как лейтенант и предполагал. Он посмотрел на корреспондента, кивнул, дал тому понять, как нелегко быть командиром батареи.

– Угол не тот... Сейчас будет тот. Мы его на попа поставим, и угол сразу станет, таким, как нужно. Ну-ка, поставьте чурбан!
– приказал лейтенант.

Опарин пошел ставить чурбан на попа. И Лихачев с ним увязался. Знали они, как бросает нож Афонин. Но на всякий случай поставили метра на два поближе.

– Теперь бросай, - приказал лейтенант, когда солдаты вернулись.
– Теперь угол у нас "тот".

Афонин не стал вступать в разговор. Сквозь полуопущенные веки он посмотрел на полутораметровый обрезок бревна, определяя расстояние. Переступил с ноги на ногу раз, другой. И вдруг, неожиданно для лейтенанта, и даже для своих товарищей, которые знали эти афонинские штучки, рука его взметнулась вверх (никто не заметил, как он вынул нож из чехла), в воздухе что-то блеснуло, и тут же раздался глухой удар. Чурбан упал, будто его сильно толкнули. А Афонин стоял, как и до броска. Вроде бы неуклюжий и неповоротливый.

– Наповал, - сказал Опарин.
– Как в кино.

Все, вслед за лейтенантом, пошли к чурбану, и с удовольствием смотрели, как тот Хаустов с трудом вытаскивает нож, лезвие которого глубоко вошло в дерево. Потом вернулись к Афонину.

– Силен!
– похвалил корреспондент Бабочкин.
– Напишу! Непременно напишу, как ты нож бросаешь. Оружие! Ты мне потом все расскажешь.

– Расскажу, - согласился Афонин.

Неуютно почувствовал себя лейтенант Хаустов. В руках ведь был нож. Был и сплыл.

– На, держи свое боевое оружие, - отдал он нож Афонину. И понял, что расстается навсегда.

Афонин, как и в прошлый раз, внимательно осмотрел нож и только потом опустил его в чехол.

– Ты где так научился?
– спросил лейтенант.

– Места у нас глухие, - объяснил Афонин.
– Горы, тайга. Глаз надо иметь точный и руку твердую, а то пропадешь.

– Меня научить мог бы?

– Нет, учиться надо с детства, - объяснил Афонин.
– Взрослого уже нельзя научить по-настоящему.

В устной характеристике лейтенанта Хаустова прибавилось еще несколько строчек, не особенно его украшающих.

ВЕЧЕР

Ракитин остановился у дальнего края окопа и стал разглядывать расположение батареи. Свое орудие он так и не нашел, не увидел. Представлял, где оно стоит, и вроде бы на этом месте что-то темнело: не то полоска верхней части щита, не то черточка опущенного к земле длинного ствола. Но чтобы такое увидеть, надо точно знать, что там находится орудие. А если не знаешь, то и не подумаешь. Машину тоже хорошо врыли в землю и замаскировали.