День денег
Шрифт:
Через год Лилия родила ему сына Прохора.
Вырьин был счастлив.
Однажды он сказал Лилии, что она удивительно – просто потрясающе! – похожа внешне на его бывшую жену, отличаясь во всем остальном в лучшую сторону.
А Лилия спросила его, не хочет ли он поехать куда-то в серьезный театр и поставить серьезный спектакль?
– Зачем? – спросил Вырьин. – Это, образным интеллигентным языком говоря, туфта и фуфло! У меня есть мозги, но нет таланта. Мои спектакли были холодны, как лед, и рассчитаны, как шахматные партии-пятиминутки. Я умный бездарь. Я люблю тебя и детей, и
– Мне хорошо, – сказала Лилия.
И он бросил окончательно театральное свое баловство и, заняв денег у богатого старшего брата из Улан-Удэ (или Йошкар-Олы), пустился в коммерцию – и успешно. Одного терпеть не мог: связанных с работой поездок. И вот уже встал на ноги, вот уже в семье благополучием стало попахивать, и вдруг Вырьин не возвращается из очередной командировки.
Через два года он присылает документы и заявление на развод, Лилия оформляет все и возвращает ему, ни строки не добавив от себя.
Тут Писатель замолчал.
– Ну? Что дальше-то? – спросил Змей.
– Не понимаю! – сказал Писатель. – Не понимаю, знаете, чего? Не только бывшая жена этого самого режиссера была похожа на Лилию, но и бывшие или последующие жены двух первых ее мужей внешне были почти точные ее копии. И не только внешне! Жена режиссера тоже семейственна, задушевна, мягка, но, увы, к мужским ласкам нетребовательна. Но он к ней вернулся! Вторая жена первого мужа так же и умна, и обаятельна, и дом в порядке содержит, но, в отличие от жены режиссера, одним мужем удовольствоваться никак не может, у них на этой почве постоянные сцены ревности, он регулярно уходит к маме – и через месяц возвращается. Новая жена художника похожа абсолютно во всем, только помоложе и запивает и в это время становится невыносимой, бьет детей своих от предыдущего брака, бьет даже и самого художника. Он запивает тоже, они вместе пьют и сутками напролет говорят о том, как они ненавидят друг друга…
– Ну и чего тут не понимать? – сказал Змей с наивозможной деликатностью, показывая интонацией, что он не учит Писателя логике жизни, а как бы высказывает дурковатую народную правду, которая сама собой исходит из его уст – будто и без его участия, – и даже вид у Змея стал несколько придурковатый. – Чего тут не понимать? Очень простая история: мужчина жаждет идеала, но вынести его не может. Вот и все.
– Мудро и верно! – поддержал Парфен, чувствуя еще горький неприятный осадок после посещения Курочкина и своего непонятного там поведения и желая поэтому быть согласным с друзьями и послушным течению их мыслей.
– Нет, не в этом дело! – сказал Писатель. – Суть-то в том, что все трое продолжают ее любить! Но – издали. Они не ее идеальности испугались, не своей к ней любви испугались, они испугались того, что такая женщина, в сущности, есть цель жизни, но если цель достигнута, то возникает ощущение, что дальше незачем жить! Мне художник признавался потом, что пытался ее всячески совратить. Это, говорит, такая картина, которую надо все время разрушать и воссоздавать заново!
– Пошла писать губерния! – дружелюбно сказал Парфен. – Это
– В нищете, как же еще. В ужасающей нищете. Трое сыновей, из которых один почти уже взрослый, все та же двухкомнатная квартирка, Лилия постоянно ищет приработок, она вечно в долгах, вечно в мыслях об элементарном: чем детей накормить! Такая душа, такой ум – все гибнет, пропадает!
– А красота? – спросил Парфен, глядя с усиленным простодушием.
– То-то и оно, что выглядит лет на двадцать восемь, не больше! И есть мужчины, готовые ей помочь, ничего не прося взамен – ни любви, ни постели.
– И ты в том числе?
– И я, – сказал Писатель.
И солгал.
Помочь он Лилии не может, да она и не приняла бы помощи. А заходит к ней – пообщаться, на самом деле раздраженно испытуя в ней несокрушимую невинность идеальной жены (при том, что она ничьей женой не является), его эта идеальность дразнит и уязвляет, и не раз подъезжал он к Лилии, мечтая превратить ее из идеальной жены в идеальную любовницу – и даже как-то, отчаявшись, объяснил ей, что если она не перейдет в эту другую категорию (с его, например, помощью), то ей обеспечены к сорока годам неврозы, депрессии и т.п. Лилия выслушивает спокойно, не умея обижаться на посторонних, даже когда ей хамят, и говорит:
– Что ж, чему быть…
И тут друзья подошли к пятиэтажному дому.
– Здесь, – сказал Писатель. – Давненько я тут не бывал, с полгода уже…
Глава шестнадцатая
Лилия и бойскаут
Дверь им открыл длинный подросток, при виде которого сразу становилось ясно, что говорит он басом. Но подтверждения этому друзья не дождались: ничего не спрашивая (узнав Писателя, но даже не кивнув ему), подросток впустил их в квартиру. И скрылся.
Друзья переглянулись и стали потихоньку продвигаться, озираясь и ища живое. Живое оказалось в кухне, но признаков жизни не подавало. Голова его с нечесаными космами лежала на столе, невообразимо грязном, с пустыми бутылками и стаканами.
– Новый сожитель? – тихо спросил Змей.
Писатель пожал плечами и громко сказал:
– Здравствуйте!
Голова зашевелилась и поднялась.
Они увидели женское опухшее лицо, на щеке четко прорисовался красный след от чайной ложки, на которой оно, лицо, лежало.
Глаза были туманны, но вот в них появился проблеск сознания: она узнала Писателя.
– Ба, кто пришел! – сказала женщина. – Выпить есть?
– Нет.
– А чего же ты пришел?
– Я?.. В гости.
– Кто так в гости ходит, с. е., х. т. в. з., п.!
– А не хватит тебе, Лиля? Ты давно?
Лилия вздохнула и сказала:
– С недельку.
– Надо перестать.
– Учи ученого, е. т. м., к. б.! Закурить хоть дай хотя бы!
Писатель дал ей сигарету.
– Ваньк! – закричала Лилия. – Где Костик?
Ответа не было.
– Ваньк! – грозно повторила Лилия.
Нет ответа.
Лилия взяла стакан и разбила о стену.
– Ваньк!
Подросток явился и встал в двери.
– Где Костик, я спрашиваю!
– Не знаю, – ответил подросток долгожданным басом.