День денег
Шрифт:
Глава седьмая,
в которой Парфен обвиняет Писателя и заодно всех писателей вообще в тайной преступности, Писатель же рассуждает о Судьбе, а затем все вместе друзья решают, как быть с деньгами.
Парфен внимательно осмотрел и те, и другие деньги и сказал:
– Нет. Нормальные деньги.
– А вот мы сейчас проверим! – вскричал Змей, схватил сторублевку и убежал.
Парфен проницательно посмотрел на Писателя. Тот, ощутив его взгляд, оторвался от созерцания денег.
– Я знаю, о чем
– Нет, – сказал Писатель. – Это просто совпадение. Тридцать три и триста тридцать – всего лишь совпадение. Никакой тут мистики нет, и нечего себе морочить голову.
– А заодно и мне! – посоветовал Парфен. – Я вас, писарчуков, райтеров, шрифтштеллеров, е. в. м., насквозь вижу! Вы все потенциальные убийцы, предатели и развратники!
– Мне непонятен ход твоих мыслей, – задумчиво сказал Писатель.
– Ну да, ну да! Он не понимает! Достоевский недаром был эпилептик, недаром у него то и дело малолетние растленные девчушки появляются, кровь рекой льется! Гоголь жил, как в кошмарном сне: люди без носов – или из портретов выходят, утопленницы у него, страшная месть у него! – а я думаю, что он сам с наслаждением молодую красавицу зарезал бы! И везде на страницах бешеные деньги летают! Вы все книги пишете, чтобы в жизни преступниками не стать! Хотя ты, само собой, не Достоевский и не Гоголь.
– Ты пошлую чепуху городишь, – отмахнулся Писатель.
– Не чепуху! Я вижу, ты Змея хочешь облапошить! Напоить, деньги забрать, а ему сказать потом, что – спьяну пригрезилось! Скажешь, нет?
– Нет, – спокойно ответил Писатель. Спокойно – и с презрительным недоумением.
И Парфена оскорбило это недоумение, и он хотел продолжить обвинять Писателя, но опять вспомнил, что начал сегодня новую, чистую и честную, как белый лист, жизнь, и заговорил, удивляясь сам своей откровенности:
– А я вот хоть и не писатель (но, между прочим, если б захотел – !..), а – подлец. Сижу и думаю, что с вами сделать. Змея напоить, лучше не придумаешь. Тебя тоже, но ты не такой конченый пьяница, ты еще памяти не пропил.
– Не пропил, – подтвердил Писатель.
– Ну вот! И я думал сейчас: придется тебя тоже напоить, а потом на улицу вывести и под машину толкнуть. Ты понимаешь? – с надрывом воскликнул Парфен. – Понимаешь? Эти деньги едва появились, а я уже стал убийцей! Понимаешь?
– Ну, еще не стал! – миролюбиво успокоил Писатель.
– Стану! Поэтому тридцать три и триста тридцать – недаром! Надо от этих денег избавиться, слышишь меня? Или отдать их мне.
– А если я тоже хочу ими всеми завладеть? – в качестве предположения высказался Писатель.
– Тогда всё, – сказал Парфен. – Тогда полный п., е. в. м., тогда быть сегодня крови!
Они бы, возможно, продолжили этот небезынтересный разговор, но тут в комнату ворвался Змей, держа в объятьях большой полиэтиленовый пакет.
– Настоящие! – закричал он и начал выгружать из пакета водку, воду газированную в большой бутыли, консервы, хлеб, сигареты. – Всю сотню ухлопал! Гуляем, ребята!
Он тут же вскрыл водку, нашел два стакана, обтер их, за третьим
– Не надо спешить, – сказал Парфен. – Слишком важное дело.
– Да, это верно! – лицо Змея стало серьезным, и он впервые за последние восемь-десять лет выпил не столько, сколько в стакане налито, а половину. Отпил – и культурненько поставил стакан на подоконник.
Выпили и Писатель с Парфеном.
Некоторое время помолчали, покурили. Организмы их приободрились, зажили полной насыщенной жизнью, кровоток в мозгах стал быстрым и легким.
Писателя эти процессы привели к следующим словам:
– Я вот что подумал, друг мой Змей и друг мой Парфен. Всю жизнь судьба играла со мной. И даже сегодня, когда вот это вот случилось, игра продолжается. Не хочу! С одной стороны, деньги дадут мне свободу, я перестану писать на каких-то там хозяев, а буду только для себя. Но я не хочу для себя! Я выродился, братцы! Я ловлю себя на том, что с огромным удовольствием сочиняю эротические, мистические и детективные романы, получая моральное и материальное вознаграждение, а художественного ничего писать – не хочу. Я кончился – не начинаясь. Но у меня осталась гордость! Судьба играла мной, но унизить меня не смогла ни разу. А теперь, я чувствую, хочет еще и унизить: она хочет сделать бессмысленной мою жизнь!
– Ты что хочешь сказать? – спросил Парфен. – Что ты отказываешься от этих денег? Ну нет, этот номер не пройдет у тебя! Я тебя понимаю! Очень хорошо понимаю! Ты хочешь увидеть, с какой жадностью мы клюнем на эту приманку! Ты хочешь укрепить себя в своей подлости! Чтобы потом нас возненавидеть, так? Шиш вот! Я не хочу, чтобы меня ночью в темном переулке кирпичом по башке грохнули! А Змей однажды не проснется, и никто не узнает, кто ему в водку лошадиную дозу снотворного всыпал!
Змей смотрел и слушал – не понимая. Ему после водки стало так хорошо и мило, что он не мог уразуметь, по какой причине так напряжены и нахмурены его друзья.
– Вы чего? – спросил он.
– Глупый ты, – с сожалением сказал Писатель Парфену. И Парфен вдруг сразу же устыдился.
– Нет, а чего ты, в самом деле?
– Да ничего. На троих этих денег – ни два ни полтора, как в народе говорят. Не много и не мало. А одному – самый раз. Жизнь обустроить, жену завести, вылечиться. Я о тебе, Змей. Ты ведь первый обратил внимание на этот ящик. Если б не ты, не видать бы нам этих денег.
– Не, кореша! – сказал Змей, враз испугавшись чего-то. – Ну, увидел ящик. А бумажник ты увидел.
– А поднял его Парфен, – сказал Писатель. – Бери эти деньги, Парфен, послушайся умного человека.
И Парфен, видя откровенность и чистоту глаз и голоса Писателя, может, и согласился бы, но то, что Писатель себя умным человеком назвал, его, значит, Парфена, заведомо таковым не считая, его задело – и сильно!
– Сами не без ума! – парировал он.
– Да поделить, и все, чего вы? – по-прежнему не понимал Змей.
– Мы, – сказал Писатель, – не хотим больше быть игрушками судьбы. Ведь так, Парфен?