День, когда умер Сталин

Лессинг Дорис Мэй

Тётушка Эмма уже двигалась к нам из чайного уголка, где проводила время. Она очень крупная, одевается в тёмно-синее, носит бусы и белые рукавицы, как у регулировщика уличного движения. У неё большое, скуластое, печальное лицо и бульдожьи глаза, почти всегда недовольно устремлённые на дочь.

– Ну вот, – сказала она, увидев костюм Джесси. – Ты вполне могла бы пойти со мной.

– Что ты хочешь этим сказать? – дёрнулась Джесси.

– Просто я уже была здесь утром, сказала, что ты сюда собираешься и попросила

их предложить тебе этот костюм. Ты его и купила. Видишь, я знаю твой вкус не хуже, чем свой.

Джесси вскинула на мать острый подбородок, а та скромно опустила торжествующий взгляд и стала ковырять тротуар концом зонтика.

– Наверное, нам пора идти, – сказала я.

Тётушка Эмма и Джесси, наполняя воздух вокруг себя злым электричеством, подошли ко мне, и мы двинулись по улице.

– Поедем на автобусе на втором этаже, – предложила я.

– Да, так, наверное, лучше, – согласилась тётушка. – С меня хватит одного наглого таксиста в день.

– И с меня тоже, – присоединилась Джесси.

Мы зашли в автобус, который оказался пустым, поднялись на второй этаж и уселись рядом на двух передних местах.

– Надеюсь, твой фотограф изобразит Джесси как надо.

– Надеюсь, – согласилась я.

Тётушка Эмма была уверена, что каждый писатель живёт в круговороте фотографов, пресс-конференций и издательских приёмов, а поэтому она считала меня именно тем человеком, который может предложить хорошего фотографа. Я объяснила ей в письме, что я совсем не тот человек, но ответила, что я не могу отказать ей в такой мелочи.

– Мне всё равно! – отрубила Джесси.

Она всегда выстреливала короткие, на одном дыхании фразы, будто рожденные неукротимыми муками её цельной души, которую никому не дано постичь.

В том пансионе, где она жила с тётушкой, кажется, обитал какой-то старик, брат которого был продюсером на телевидении. Джесси когда-то играла в самодеятельной постановке «Тихой свадьбы», и тётушка решила, что если бы у неё было хорошее фото, она показала бы это фото продюсеру, когда тот зайдёт на чай к своему брату, что могло случиться в любое воскресенье, и если Джесси окажется фотогеничной, то продюсер вытащит её в Лондон и сделает звездой.

Я понятия не имела, что Джесси думает об этих планах с дальним прицелом. Я вообще не знала, что она думает о затеях своей матери. Она могла с равной вероятностью как согласиться, так и нет. Но в любом случае она бы это сделала с яростным и неколебимым безразличием.

– Не становись в позу, – сказала тётушка. – Честное слово, это не справедливо к фотографу.

– Ну, отстань, мама!

– А вот и кондуктор, – объявила тётушка с ядовитой улыбкой. – Я не заплачу ни на пенс больше, чем в прошлый раз. Проезд от Кингсбриджа до Литтл-датчес-стрит стоит три пенса.

– Уже повысили, – заметила я.

– Ни пенни больше! – отрезала тётушка.

Но

это был не кондуктор. Это были мужчина и женщина среднего возраста, поддерживавшие друг друга на верхней ступеньке. Сели они не рядом, а друг за другом. Мне это показалось странным, особенно потому что женщина нагнулась вперёд над плечом мужчины и скрипучим голосом попугая изрекла:

– Если ты выкинешь мою золотую рыбку, я скажу хозяйке квартиры, и она выкинет тебя самого. Я тебя уже предупреждала.

У мужчины был вид промокшей, смятой, серой шляпы. Он смотрел перед собой и кивал в такт автобусу.

Женщина сказала:

– На моей рыбке завёлся грибок. Ты думаешь, я не знаю, откуда он взялся?

Вдруг мужчина заговорил высоким убеждённым голосом:

– Они там, эти рыбки, в глубинах моря, все они там. Мы взрываем их бомбами, и нам не будет за это прощения. Нет, не будет нам прощения за то, что мы взрываем этих несчастных крохотных рыбок.

Женщина ответила примирительно:

– Я об этом думала.

Потом она поднялась с кресла сзади и села рядом с ним. Я знала, что этот день на чём-нибудь сорвётся, но подслушанный разговор совсем расстроил меня, и вздохнула с облегчением, когда тётушка Эмма вернула всё в привычную колею:

– Послушайте, раньше таких людей просто не было. Это всё из-за правительства лейбористов.

– Мама, – сказала Джесси. – Сегодня у меня нет никакого настроения разговаривать о политике.

Наконец, мы доехали и сошли с автобуса. Тётушка дала кондуктору девять пенсов за троих, которые он взял без возражений.

– К тому же, они совершенно неэффективны, – продолжила тётушка.

Накрапывал дождик, и было довольно зябко. Мы пошли вверх по улице, сдвинув головы под зонтиком тётушки.

Тут мне бросился в глаза крупный заголовок на газетном стенде: «Сталин при смерти». Я остановилась, и зонтик запрыгал дальше без меня. Я давно знала этого продавца и спросила:

– Хорошо продаётся с таким известием?

– С ним это должно было случиться. Как жил, я думаю, так и случилось. А крепкий был, как бульдозер.

Он перегнул газету и протянул мне.

– Я смотрю, в такой жизни нет ничего хорошего. Сидячая жизнь. Читает отчёты и сидит на собраниях. Моя работа мне вот чем нравится: много свежего воздуха.

Джесси и тётушка Эмма остановились, пройдя несколько шагов, и, прижавшись друг к другу под зонтиком, смотрели на меня.

– Что случилось, деточка? – крикнула тётушка.

– Разве не видишь, что она покупает газету? – сердито объяснила Джесси.

Газетчик сказал:

– Сейчас, когда он помрёт, там много поменяется. Меня особенно не волнует, что там у них делается, но, кажется, они не очень привыкли к демократии. Я имею в виду, если люди чего-то не знают, то и не замечают, что этого у них нет.